В нашу обитель люди ездили по разным причинам. Одни — замаливать грехи, другие — лечить нервы, третьи — просто потому, что в городе кончились деньги и началась весна. Женщины, разумеется, преобладали. Приезжали они в основном на выходные, загружаясь в пятничную электричку с сумками, термосами и особой, нигде больше не встречающейся разновидностью гардероба.
В миру эти женщины ходили в джинсах, куртках и кроссовках. Но стоило им пересечь монастырскую границу, как начиналось превращение. Из недр баулов извлекались юбки в пол, бесформенные кофты цвета увядшей сирени и платки. Платки были главным орудием благочестия. Чем больше на платке было нарисовано турецких огурцов, тем глубже считалось покаяние.
Я приехала туда с подругой Люсей. Люся переживала очередной развод. Муж ушел от нее к женщине, которая умела печь безглютеновые пироги и не задавала лишних вопросов. Люся, напротив, вопросы задавала постоянно, преимущественно риторические, и к пятнице доводила себя до состояния легкой истерики.
— Поедем в монастырь, — сказала она мне в четверг вечером. — Там тишина. Там вечность. Там, в конце концов, свежий воздух и нет интернета в трапезной.
Интернета в трапезной действительно не было. Зато там был отец диакон.
Звали его, кажется, Сергий, но в обители все называли его просто — наш диакон. Ему было лет тридцать пять, не больше. По монастырским меркам — сущий младенец. У него были совершенно прозрачные, промытые голубые глаза и абсолютно детская, лишенная всякой задней мысли улыбка. Но главным его достоянием являлись волосы.
Это была густая, тяжелая копна русых волос до самого пояса. На службе он собирал их в толстый хвост и прятал под подрясник, отчего спина его приобретала величественную, почти богатырскую выпуклость. Когда он выходил на амвон с кадилом, в женской половине храма устанавливалась такая тишина, что было слышно, как догорая, потрескивает свеча у кануна.
Прихожанки и паломницы обожали его безоглядно. В этом обожании не было ничего греховного, во всяком случае — в привычном смысле слова. Просто диакон был добр. Это редкое и, в сущности, бесполезное в хозяйстве качество делало его совершенно беззащитным перед женской напористостью.
Стоило ему после службы задержаться во дворе хотя бы на минуту, как вокруг него мгновенно смыкался плотный хоровод. Цветные платки, длинные юбки, авоськи с освященными сухарями — все это приходило в движение, образуя живую, колышущуюся крепость.
В субботу утром мы с Люсей вышли из собора и сразу увидели эту картину. В центре двора, возле колодца, стоял диакон. Вокруг него в три ряда теснились женщины. Возрастной диапазон был внушительным: от двадцатилетних студенток с рюкзачками до восьмидесятилетних старушек, опиравшихся на клюки с такой силой, словно собирались брать колодец приступом.
— Батюшка, — тянула сухонькая дама в берете, поверх которого был повязан шерстяной шарф, — у меня внук в армию уходит. Прямо в понедельник. Благословите на легкую службу!
Диакон смущенно улыбался и разводил руками. Руки у него были большие, белые, с чистыми ногтями.
— Да не могу я благословлять, — говорил он мягким, чуть глуховатым баритоном. — Я же не священник. Я только диакон. Помолиться могу, а благословлять не положено. Вон к отцу Тихону подойдите, он у свечного ящика стоит.
— Ну хоть по голове погладьте! — не унималась дама. — У вас рука легкая.
— Не положено, — еще сильнее краснел диакон. — Служба закончилась, мне в алтарь надо, кадило чистить.
Но уйти ему не давали. С левого фланга зашла полная женщина в пальто с искусственным мехом.
— Отче, — сказала она трагическим шепотом, — у меня с мужем разлад. Пьет, паразит, третью неделю. Может, мне в скит уйти? Насовсем?
Диакон посмотрел на нее своими прозрачными глазами, вздохнул и ответил:
— Зачем же в скит? Вы ему лучше борща сварите. С фасолью. И не ругайте.
Женщина замерла, пораженная глубиной этой богословской мысли. Потом просияла, перекрестилась на купола и попятилась назад, уступая место следующей просительнице.
Люся дернула меня за рукав.
— Пойдем, — зашептала она, поправляя свой синий платок, который то и дело сползал ей на нос. — Спросим у него про мой развод.
— Люся, он же сказал, что не дает советов.
— Мне не нужен совет! Мне нужно, чтобы он на меня посмотрел. У него глаза как у моего первого пуделя. Только умнее.
Мы протиснулись в первый ряд. Диакон заметил нас, кивнул и улыбнулся так приветливо, словно всю жизнь ждал именно нашего приезда из города.
— С праздником вас, сестры, — сказал он. — Издалека приехали?
— Из самой столицы, батюшка, — с готовностью откликнулась Люся, мгновенно забыв про свои страдания. — Муж бросил. К вегетарианке ушел. Что делать, ума не приложу.
Диакон задумался. Было видно, что проблема вегетарианства в монастырской практике встречается нечасто.
— Вы, главное, не унывайте, — сказал он наконец. — Уныние — тяжелый грех. И молитву не оставляйте. А я за вас помолюсь. Как звать-то?
— Людмила. А это подруга моя, Марина.
— Вот и славно, — обрадовался диакон, словно мы сообщили ему о строительстве нового придела. — Помолюсь о здравии Людмилы и Марины. Ангела вам в дорогу, сестры. И счастливого пути.
Он слегка поклонился и попытался сделать шаг в сторону трапезной. Кольцо разомкнулось ровно настолько, чтобы пропустить его, и тут же сомкнулось снова — женщины провожали его взглядами до самых дверей.
Люся стояла посреди двора совершенно счастливая. Куда-то делись ее синяки под глазами и привычка дергать плечом.
— Слышала? — сказала она тихо. — Ангела в дорогу пожелал. И про Марину сказал.
— Я и есть Марина, Люся.
— Неважно. Главное, что человек хороший. Пойдем пирожков с капустой купим.
В тот день мы еще дважды видели диакона. Сначала он шел из просфорной с огромным деревянным ящиком, и за ним на почтительном расстоянии следовали три юные паломницы в одинаковых серых юбках до пят. Девушки молчали, но шли в ногу, как почетный караул. Второй раз мы встретили его у ворот, где он помогал старушке затащить на ступеньки сумку на колесиках. Старушка крестила ему спину и причитала, что таких людей больше не делают, а если и делают, то сразу забирают в монастырь, где от них простым людям никакой пользы.
Все это великолепие не могло оставаться незамеченным.
Наместником обители был архимандрит Мелхиседек — человек суровый, кряжистый, с лицом старого лесничего и голосом, от которого в трапезной дрожали алюминиевые ложки. В прошлом он служил на флоте, и эта флотская выправка проступала в нем даже сквозь тяжелую монашескую мантию. По двору он ходил неспешно, заложив руки за спину, и смотрел на происходящее с выражением глубокой, профессиональной брезгливости.
В воскресенье после поздней литургии погода испортилась. Пошел мелкий, колючий дождь, но прихожанок это не остановило. Напротив, раскрылись зонты, и двор превратился в пеструю грибную поляну. В центре этой поляны, разумеется, снова оказался диакон. На этот раз он объяснял двум дамам бальзаковского возраста, как правильно заваривать иван-чай, чтобы не горчил.
Тут-то из дверей настоятельского корпуса и вышел отец Мелхиседек.
Он остановился на крыльце. Дождь стекал по его клобуку, но архимандрит не шевелился. Он долго смотрел на цветные зонты, на мелькающую среди них русую копну волос, на сияющее лицо своего подчиненного. Потом наместник медленно вынул правую руку из-за спины, подозвал к себе келейника и что-то коротко ему сказал.
Келейник сорвался с места и нырнул в толпу зонтов. Через минуту диакон, извинившись перед дамами, быстрым шагом направился к настоятельскому корпусу.
Что происходило за закрытыми дверями кабинета, в подробностях знали только двое, но через полчаса об этом шептался весь монастырь. Голос у архимандрита Мелхиседека был поставлен хорошо, а окна в корпусе закрывались неплотно.
— Ты мне здесь балаган не устраивай, — гремел наместник. — Ты монах или артист филармонии? У тебя коса до пояса, а ума как у карася! Чего ты с ними лясы точишь?
— Так они спрашивают, отче, — доносился тихий, виноватый голос диакона. — Неудобно мимо пройти. Люди же с бедой приезжают.
— С бедой! — передразнил архимандрит. — Знаю я их беды. У одной кот окотился, у другой зять дурак. Им не духовный совет нужен, им твои глаза голубые подавай! Еще раз увижу тебя с девками во дворе — лишу причастия. На месяц. А косу твою самолично ножницами обрежу. Понял?
— Понял, отче. Простите.
— Ступай. И чтобы духу твоего на улице не было. Из алтаря — в келью, из кельи — в трапезную. Перебежками.
На следующий раз мы с Люсей приехали в обитель через две недели. Люся к тому времени уже помирилась с мужем — вегетарианка оказалась женщиной с тяжелым характером и запретила ему есть пельмени по воскресеньям, чего он не выдержал. Тем не менее Люся решила, что поездку в монастырь отменять не стоит.
— Надо поблагодарить, — сказала она. — И вообще, там пирожки хорошие.
День стоял солнечный, сухой. Мы вышли из храма после службы и по привычке направились к колодцу.
У колодца было пусто. Ни хоровода платков, ни огурцов, ни авосек. Женщины стояли разрозненными кучками вдоль дорожки, ведущей к алтарному выходу, и тревожно оглядывались.
— А где же наш? — спросила Люся у знакомой старушки в зеленой кофте.
Старушка скорбно поджала губы и показала пальцем на боковую дверь храма.
— Загнали сокола, — прошептала она. — Строгость вышла. Теперь и слова не скажет.
В ту же секунду боковая дверь распахнулась. На крыльце появился отец диакон.
Перемена в нем была поразительной. Исчезла его неспешная, вальяжная походка. Исчезла привычка оглядываться по сторонам и кивать каждому встречному. Он стоял на верхней ступеньке, вжав голову в плечи, словно готовился прыгнуть в ледяную воду. Руки он плотно прижал к бокам, а глаза опустил в землю.
Не успели стоявшие ближе всех женщины открыть рот, как диакон сорвался с места.
Он не шел — он летел. Длинная черная мантия развевалась за ним, как плащ супергероя из дешевого боевика. Хвост русых волос выбился из-под воротника и хлестал его по спине. Он пересекал просторный монастырский двор со скоростью курьерского поезда, не глядя ни направо, ни налево, срезая углы по газонам и едва не сбивая с ног зазевавшихся голубей.
— Батюшка! — крикнула вслед ему самая отчаянная из паломниц, молодая девушка с фотоаппаратом на шее. — Благословите хоть на бегу!
Диакон даже не замедлил шага. Только на мгновение повернул голову вполоборота, мелькнула его прежняя, растерянная и все еще детская улыбка, и он крикнул куда-то в пространство, обращаясь одновременно ко всем и ни к кому:
— Ангела вам в дорогу, сестры! Помолитесь обо мне, грешном!
И через секунду тяжелая дубовая дверь братского корпуса захлопнулась за ним с глухим, окончательным стуком.
Во дворе наступила тишина. Женщины стояли, глядя на закрытую дверь, и никто не расходился. В этом молчании не было ни обиды, ни раздражения. Была только тихая, понятная каждой грусть.
Мы ведь, если подумать, совсем не избалованы чистой мужской приветливостью. Такой, в которой нет ни расчета, ни снисхождения, ни скрытого намерения что-то получить взамен. В обычной жизни за каждым ласковым словом почти всегда прячется какой-нибудь подтекст — то ли просьба, то ли привычка, то ли скука.
А здесь все было просто. Если монах на бегу желает тебе счастливого пути, ангела в дорогу или просит помолиться о нем — это означает ровно то, что он сказал. И ничего больше.
— Ну вот, — вздохнула Люся, поправляя платок. — Пробежал. Как скорый мимо полустанка.
— Ничего, — сказала я. — Зато все успел. И пожелал, и попросил. Пойдем к электричке, двадцать минут осталось.
Мы вышли за святые ворота и пошли по пыльной дороге к станции. Навстречу нам тянулись новые группы паломниц. Они несли тяжелые сумки, поправляли длинные юбки и с надеждой смотрели на золотые купола, еще не зная, что с сегодняшнего дня духовные советы в обители выдаются исключительно на полной скорости.
Комментарии 6