Я, скажу вам прямо, за баранкой не первый год и повадку железного коня понимаю не хуже иного слесаря, хоть сама ни гаечного ключа в мозолях не ношу, ни мазута под ногтями не держу. В нашем посёлке всяк знает: у Степана рука верная, глаз на любую железку намётанный, а уж коли он в моей машине копается — так и вовсе, по совести, да по науке, будто старинный мастер ладит часовой ход.
— Мне в твоей машине надо быть уверенным не меньше, чем в твоём рассудке на трассе, — говаривал он, обтирая ветошью тёмные от масла пальцы. — Ты человек не суетливый, дураку дорогу уступишь, в пургу лишний раз нос за ворота не высунешь. Стало быть, и железо под тобой обязано ходить ровно, без кривизны и обмана.
Слова его не расходились с делом. Запчасти Степан выписывал сам, каждую гайку проверял на резьбу, каждый ремень щупал так, словно прислушивался к скрытому биению внутри резины и корда. И всё же с некоторых пор завели мы с моей малолитражкой свой особый порядок. Прежде чем ключ в замок зажигания сунуть, я ладонь на тёплый пластик торпеды положу, шепну про себя короткую молитву да перекинусь парой слов с тем, кто невидимо сидит на правом переднем сиденье и за дорогой приглядывает. Назовёшь его ангелом-хранителем — не ошибёшься, назовёшь духом нашего степного тракта — тоже мимо не пройдёшь. Видно, пришёлся ему по душе такой тихий разговор без спешки и хвастовства, потому как стал он с той поры подавать знаки явственные, хоть в толк их сразу и не возьмёшь.
Первый раз приключилось это в январе, когда мороз стоял звонкий, сухой, а солнце над заснеженными крышами посёлка висело низкое, румяное, словно медный таз, начищенный к празднику. День обещал быть ровным. Надо было мне с утра заскочить в поселковый банк — платежи срочные провести, — а оттуда махнуть в большой город, где накопилась уйма бумажных и хозяйственных дел.
Вышла я со двора в отличном расположении духа. Снег под валенками поскрипывал весело, воздух колол щёки, пахло берёзовым дымком из соседских труб. Смахнула щёточкой лёгкую изморозь со стекла, села в салон, поклонилась невидимому спутнику и повернула ключ. Мотор схватил с пол-оборота — замурлыкал ровно, чисто, как те самые заморские часики, которыми хвалился Степан. Сижу, жду, пока стрелка температуры поползёт вверх, а сама уже прикидываю в уме: сначала в банк, потом на трассу, там у светофора налево, к оптовой базе, после в контору… И только мысль моя перекинулась на городские улицы — бодро работавший движок вдруг споткнулся, вздохнул и затих.
Удивилась я, глянула на приборную панель — ни одна красная лампочка беды не кажет. Повернула ключ снова. Завелась, родимая, опять затарахтела ровно. Думаю: по пути надо бы на заправку завернуть, плеснуть свежего бензина до полного бака, мало ли что. Мотор работает, ровно дышит. Только опять я мыслью зацепилась за городскую суету — раз! — и снова тишина под капотом.
«Не иначе топливо на дне прихватило, — решила я про себя, поглядывая на стрелку бака. — Хорошо, что колонка в полукилометре от дома». Хотела было пешком сходить с канистрой, да вспомнила: единственную пустую канистру Степан ещё с утра в багажник своего внедорожника кинул и на работу увёз. Пришлось положиться на удачу. Погладила я руль ладонью, шепнула тихо: «Потерпи, лапушка, сейчас доедем, покормлю тебя досыта».
Выехала за ворота — мотор поёт, ни разу не чихнул. Докатились до заправки, залила я полный бак, расплатилась, села обратно. Думаю, про себя: «Ну вот, теперь бы в банк заскочить, дела закрыть». Повернула ключ — завелась с первого щелчка! До центра посёлка долетели как на крыльях. Вышла я из банка с квитанциями в сумке, настроение совсем праздничное. Сажусь в тёплый салон и вслух спрашиваю: «Ну что, лошадка, обратно до двора сама добежишь?» Тронулись мягко, без единого толчка.
Доехала я до поворота на нашу улицу, притормозила у сугроба и тут подумала: время-то раннее, солнце высоко, мотор вроде прочихался — отчего бы и в город не махнуть? Только подумала так, перевела взгляд в сторону выезда на трассу, как машина под капотом трижды резко, сердито хрюкнула и встала колом.
Тут меня словно током ударило. Сижу, держусь за баранку, смотрю на пустую заснеженную улицу, и начинает во мне подниматься странная, почти весёлая догадка. Не веря ещё самой себе, говорю вслух, глядя на лобовое стекло:
— Ладно, жучка, твоя взяла. Остаёмся дома.
Поворачиваю ключ — мотор вспыхивает радостно, тарахтит ровно, хоть сейчас в дальний путь. Я тут же, ради проверки, бросаю:
— Нет, передумала, едем в город!
В ту же секунду под капотом обрывается звук, будто кто невидимой рукой заслонку перекрыл.
И такой тут меня разобрал смех — искренний, звонкий, до слёз! Сижу в тёплой кабине посреди тихого посёлка, и сама с собой в загадки играю: подумаю про город — молчит железо, скажу «остаёмся» — оживает. Посмеявшись всласть, загнала я свою «кобылку» обратно во двор, заперла ворота и занялась домашними хлопотами: тесто поставила, бельё разобрала, щи сварила.
А часа через три зазвонил телефон. В трубке гудел ветер, и голос Степана звучал глухо, напряжённо:
— Марина, ты дома? Никуда не выезжала? Слава богу! В городе такой буран разыгрался — света белого не видно. Трассу перемётами закрыло, машины в три ряда стоят, бьются одна о другую. Я сам не знаю, как на своём танке буду к вечеру пробиваться.
К нашему посёлку та метель так и не добралась — у нас до самых сумерек стояла тихая, ясная зима. Только вечером по телевизору показали занесённые по крыши проспекты и вереницы застрявших фур. Я смотрела на экран, прижав ладонь к груди, и тихо благодарила того, кто не пустил меня за околицу. А машина моя после того дня месяца три бегала так чисто, словно и не было у неё никакого утреннего упрямства.
Второй случай вышел куда суровее — там уже не до смеха было, там холодок по спине прошёл такой, что до сих пор, как вспомню, пальцы на руле сами сжимаются.
Дело стояло в феврале, под самый конец зимы, когда днём снег на солнце подтаивает, а к вечеру схватывается стеклянной коркой. Понадобилось мне съездить в соседний посёлок по старому тракту. Дорога эта хитрая: идёт-идёт узкой лентой меж перелесков, а потом делает крутой излом под прямой угол, и сразу за поворотом полотно раздаётся вширь — на четыре просторные полосы. Там же, на самом отшибе уширения, приткнулась старая бетонная автобусная остановка, занесённая по бокам плотными снежными валами.
Скорость я перед поворотом сбросила заранее, вошла в дугу чисто, по всем правилам. Оставалось только вернуть руль обратно, чтобы выровнять колёса по широкой полосе. Потянула я баранку влево — а она не идёт. Встала намертво, будто кто-то внизу, в рулевой колонке, вбил стальной клин. Ни на миллиметр не провернуть!
За все годы за рулём не видела я такого чудесного стопора. В первую секунду руки сами рванули обод сильнее, ноги растерялись, про нейтральную передачу я и думать забыла — и машина, не слушаясь воли, плавно, по касательной ушла с асфальта прямиком за остановку и мягко уткнулась носом в высокий рыхлый сугроб. Не будь этого снежного бруствера, наметённого дорожниками, ушла бы я под откос в глубокий кювет.
Сижу в тишине, мотор тихо урчит на холостых, сердце колотится где-то в горле. Смотрю на неподвижный руль и соображаю, как теперь выбираться обратно на дорогу. Поднимаю глаза на трассу — и дыхание перехватывает.
Ещё на входе в поворот заметила я вдалеке на встречной полосе тяжёлую магистральную фуру. Теперь же эта громадина неслась всего в сотне метров от меня. И вдруг на ровном, казалось бы, месте тягач будто споткнулся о невидимый порог. Кабина дёрнулась в сторону, а длинный, гружёный прицеп начало медленно, страшно складывать пополам. Заднюю часть занесло поперёк всех четырёх полос, колёса с визгом и скрежетом принялись сдирать слежавшийся снег с асфальта, и вся эта многотонная махина боком, неумолимо поплыла прямо на меня.
От ужаса я даже за ручку двери не схватилась — так и осталась сидеть, вжавшись в спинку кресла, не в силах ни крикнуть, ни пошевелиться. Видела только, как надвигается серый борт прицепа, как мелькают в снежной пыли огромные чёрные скаты. Вот край кузова поравнялся с моим капотом, вот проплыл в считанных шагах вдоль левого крыла… Я зажмурилась, ожидая оглушительного лязга раздираемого металла и удара.
Но удара не последовало. Наступила густая, звенящая зимняя тишина.
Открыла я глаза — прицеп замер всего в двадцати метрах дальше по обочине, уткнувшись задним бампером в снежный отвал.
Через минуту распахнулась дверь тягача, и ко мне бегом бросился водитель — высокий мужик в расстёгнутой куртке, бледный как полотно. Подбежал, заглянул в окно, увидел, что я жива и на машине ни царапины, и вдруг выдохнул с какой-то растерянной, виноватой улыбкой:
— Ну ты даёшь, хозяйка! Как ты угадала, что меня на гололёде сложит? Ведь останься ты на полосе или прижмись чуть ближе к краю асфальта — снёс бы я тебя в кювет либо под кабину затащил. У тебя сегодня второй день рождения, знаешь?
— Какое там угадала, — ответила я с нервным, прерывистым смешком, всё ещё чувствуя дрожь в коленях. — Руль у меня на выходе из поворота заклинило. Намертво. Вот и унесло в сугроб. Раз уж напугали до полусмерти, поможете теперь вытолкать?
Только тут я оглянулась на след своих шин и поняла, на какой волосок всё держалось: остановись я хоть на полметра левее, ближе к проезжей части, тяжёлый угол прицепа распорол бы всю левую сторону машины от фары до багажника.
— Сейчас всё сделаем, не переживай, — засуетился водитель. — Пускай за руль, я потихоньку внатяг выведу.
Пересела я на пассажирское место. Мужик сел за баранку, завёл двигатель и легко, без малейшего усилия вывернул колёса до упора влево, а потом вправо. Машина плавно выкатилась из сугроба обратно на твёрдую обочину. Он вышел, почесал затылок под вязаной шапкой и посмотрел на меня с недоумением:
— И где же у тебя тут застопорило? Крутится как по маслу.
Я только рукой махнула — слов не нашлось. Ни до того дня, ни после рулевая колонка ни разу не дала ни единого сбоя. И что удивительно: на оживлённой федеральной трассе в те минуты не оказалось ни одной попутной или встречной машины. Будто кто-то невидимый перекрыл оба конца дороги, увёл мою машину в мягкий снег и поставил её точно за чертой чужой беды.
Третью же загадку пришлось нам со Степаном разгадывать совсем недавно, когда весна уже согнала снег с бугров и подсушила асфальт.
Прокаталась я по делам почти полдня — то в районную больницу справку забрать, то на склад за семенами, то по мелочам в лавку. Вернулась домой к вечеру уставшая, поставила машину не под навес, как обычно, а прямо у крыльца, чтобы удобнее было тяжелые сумки и ящики в дом перетаскать. Переставить решила потом, когда разгружусь.
Перенесла поклажу в сени, вернулась во двор, села за руль, повернула ключ, чтобы отогнать машину на её законное место — а под капотом даже стартер не шевельнулся. Тишина полная. Попробовала ещё раз, другой — ни звука, словно всю силу из аккумулятора в один миг вынули.
«Ну вот, — подумала я с досадой, — теперь-то чего капризничаешь? Десять метров до навеса проехать — и спать до утра». Нет, не ожила машина, так и осталась стоять у крыльца.
В сумерках вернулся с работы Степан. Выслушал мой рассказ, нахмурился молча, переоделся в рабочую робу, взял переноску и полез под капот. В мастерской нашей в такие минуты разговор короткий: железо любит тишину и верный инструмент. Я стояла рядом у открытого капота, смотрела, как бегает жёлтый луч лампы по шкивам и патрубкам, и ждала приговора.
Минут через двадцать Степан выпрямился, вытер лоб тыльной стороной ладони и молча протянул мне то, что вытащил из глубины моторного отсека. На его широкой ладони лежал бывший приводной ремень — точнее, то жалкое подобие, что от него осталось. Резина вся истёрлась в лохмотья, корд разлохматился, а на концах болтались две тонкие, скрученные плёточки, точь-в-точь два редких конских хвоста.
— Ничего себе, — прошептала я, разглядывая эту бахрому. — Как же так вышло?
Степан ничего не ответил, снова нырнул под капот с зеркальцем и фонариком. Провозился ещё почти час, прокручивая вал вручную, пока не нашёл корень беды. На одной из шестерён обнаружился крошечный, глазом почти не заметный изъян — заусенец на зубе, явный заводской брак, который с каждым оборотом потихоньку подрезал и жевал ремень, пока не сточил его до основания.
Когда всё было снято и разложено на верстаке при ярком свете лампы, Степан долго смотрел на эти две растрёпанные нитки корда, на которых, по сути, держался весь ход машины, потом перевёл взгляд на меня и тихо, с какой-то непривычной для него растерянностью сказал:
— Любой моторист поглядит на это и скажет, что с таким ремнём машина и ста метров не пройдёт — оборвёт на первом же светофоре. А ты полсотни вёрст по трассе отмахала, через все перекрёстки прошла и прямо к порогу подъехала. Ты ведь на двух нитках сегодня ездила, Мариш.
Тут уж и я замолчала, глядя на эти тонкие, чудом уцелевшие волокна на верстаке. Оборвись они на полпути, заглохни мотор посреди оживлённого перекрёстка или на затяжном подъёме перед встречным потоком — и неизвестно, чем бы обернулась обычная дневная поездка. А они держали. Держали ровно до той минуты, пока я не выгрузила последнюю сумку у собственного крыльца, и только тогда тихо отпустили, не дав сделать даже лишних десяти метров до навеса.
С тех пор у меня в машине рядом с ключами и запасными предохранителями лежит в бардачке небольшой кусок того самого изжёванного ремня — как напоминание о том, что у хорошей дороги всегда есть свой невидимый хозяин, который бережёт осторожного путника, но и от самого человека ждёт уважения к делу, к технике и к чужой жизни на пути.
Комментарии 1