Стояла на Урале такая душная, тягучая жара, что железо на дачных крышах раскалилось докрасна, а земля в огородах покрылась глубокими трещинами, похожими на морщины. Дождя не было вторую неделю. В такую пору человек становится обидчивым, спорит по пустякам и везде ищет подвох, лишь бы оправдать собственное бессилие перед сухой, немилосердной природой.
Василий вернулся с завода вялый, с потемневшим от сухой копоти лицом. Его жигули-«шестёрка», чихая и перегреваясь, тащились в общей дачной веренице по пыльному тракту. На пассажирском сиденье сидела его жена Надежда — женщина смышлёная, но от жары и душноты излишне склонная к всякого рода суевериям и тревожным предчувствиям.
Когда машина уже сворачивала к воротам садового товарищества, из густых лопухов у обочины прямо под колёса выскочил серый заяц. Он мелькнул общипанным хвостом и скрылся в малиннике.
— Ну всё, — сказала Надежда, сложив руки на груди и откинувшись на дерматиновое сиденье. — Вечер испорчен. Будем ждать неприятностей.
Василий выкрутил руль, переключил передачу и покосился на жену с утомлённой досадой человека, которому вместо холодного кваса предлагают послушать лекцию.
— Откуда у тебя этот дар прорицательницы взялся? — спросил он. — Обыкновенный косой. Выскочил — и нет его.
— Обыкновенный, да не совсем, — горячилась Надежда. — Я тебе про Пушкина рассказывала? Пушкин тоже в Петербург ехал, а перед ним заяц. Александр Сергеевич человек был образованный, а развернул лошадей и остался жив. А ты у нас один умный, ни во что не веришь!
— Пушкин в Петербург ехал декабристов спасать или под арест попадать, а я еду картошку поливать, — огрызнулся Василий. — Разницу соображаешь?
— Дремучий ты человек, Вася, — вздохнула Надежда. — Ну ладно. Если ты не веришь, я за двоих бдительность проявлю.
В саду их встретил сухой треск выгорающей травы и демонстративно обвисшие, дряблые листья огурцов. Воду в товариществе давали по расписанию — три раза в неделю, и то тонкой ниточкой, словно из носика старого чайника. Напор был такой, что соседские бабы дежурили у кранов с ведрами и ругались от рассвета до заката.
Чтобы запасать воду, у Василия на участке стояли две огромные стальные трубы-ёмкости — по метровому диаметру да метра два в высоту. На дне одной из них за лето набилось столько ила, ржавчины и зелёной тины, что воде некуда было набираться. Василий, распалённый жарой и спором про Пушкина, решил немедленно эту ёмкость почистить.
— Не влезешь ты туда, Вася, — говорила Надежда, обходя бак вокруг. — Там же узко. Застрянешь — как тебя выковыривать?
— Влезу, — буркнул Василий. — Подай лесенку.
Они кое-как протолкнули узкую деревянную стремянку внутрь раскалённой на солнце трубы. Василий спустился на дно, передал лестницу наверх Надежде и принялся соскребать железным шпателем присохшую грязь. Внутри трубы стоял густой, тяжелый пар, как в банном предбаннике перед закрытием. Василий соскребал грязь и подавал ведро наверх, а Надежда должна была стоять на страже, принимать отходы и опускать чистую воду для ополаскивания.
И надо же было такому случиться, что именно в эту минуту у соседского забора образовался митинг. Три дачницы во главе с громкоголосой Ириной перехватили председателя товарищества. Ирина кричала так, что на соседней улице затихали собаки. Её словарный запас поражал даже бывалых заводских слесарей: она припоминала председателю и его покойную бабушку, и уворованную трубу, и внеплановые взносы.
Надежда послушала минутку, охнула, бросила ведро у бака и побежала к забору — приобщиться к народному гневу.
Спор затянулся. Председатель, не выдержав яростного напора Ирины, в какой-то момент просто прыгнул в свои старые «жигули» и дал газу, обдав женщин клубами сизого дыма. Бабы ещё немного пошумели для порядка, обсудили прораба, удорожание навоза и разошлись по своим участкам.
И тут Надежду будто током ударило.
— Батюшки! — прошептала она, хватаясь за сердце. — Вася!..
Она побежала к баку на цыпочках, вытягивая шею и боясь услышать тишину. Подойдя к раскалённому железу, она осторожно постучала кулаком по звонкому боку трубы:
— Васечка... Ты ещё там?
Из глубины раскалённой металлической бочки донеслось такое густое, многоэтажное и выразительное рычание, что Надежда сразу поняла: муж не просто жив, но и переполнен энергией самого опасного свойства.
— Сейчас, сейчас, миленький, я лесенку опущу! — засуетилась она, хватая деревянную стремянку.
Желая сделать как лучше и быстрее, она сунула лестницу прямо в узкое отверстие. Лестница во что-то упёрлась и не шла. Надежда натужилась и с силой надавила сверху, пытаясь протолкнуть её глубже.
— А-а-а! Мать твою!.. — раздался из трубы нечеловеческий вопль.
— Да что ж она не лезет-то! — кряхтела Надежда, вытаскивая стремянку и снова со скрежетом и размаху вонзая её в темноту бака.
На третьей попытке снизу выскочила грязная, снизу доверху покрытая зелёной тиной и ржавчиной рука Василия. Он вырвал лестницу из рук жены, установил её сам и вылез наружу.
Вид у него был страшный. Лицо в чёрных подтёках, майка порвана, а на лбу прямо на глазах надувалась огромная, величиной с голубиное яйцо, фиолетовая шишка.
— Ты что делаешь, избавительница?! — прохрипел Василий, тяжело дыша и вытирая ржавые сопли рукавом. — Ты мне три раза лесенкой по куполу засадила! Я думал, меня там завалило!
— Васечка, я же как лучше хотела... Лесенка упиралась... — залепетала Надежда.
— В голову она мне упиралась! В голову! — заорал Василий так, что на соседнем участке испуганно заклевали куры.
Надежда, чувствуя за собой несомненную вину, решила срочно загладить простух и проявить заботу. Пока муж ругался и пытался оттереть тину со щек, она кинулась в домик, налила в оцинкованное ведро воды и сунула туда два мощных заводских кипятильника.
Желая угодить побыстрее, она упустила момент: вода в ведро закипела ключом за пару минут.
— На, Васечка, помыться! Я согрела! — покаянно выкрикнула Надежда, выбегая из дома и подавая тяжелое ведро мужу.
Василий, не глядя, с мрачным и гордым видом сердитого человека выхватил ведро из её рук и одним махом вылил крутой кипяток себе на плечи и грудь.
Секунду стояла звенящая тишина. А потом Василий зарычал, подпрыгнул на полметра в воздух и с дикими воплями помчался по грядкам, сшибая аккуратно подвязанные помидоры и затаптывая клубнику.
— Соловушка ты мой! — ахнула Надежда, зажмуриваясь. — Да я же разбавить не успела!..
К вечеру, когда спала сумасшедшая уральская жара и над садами поплыл сизый дымок от печек, Василий сидел на крылечке домика. На лбу у него красовался мокрый компресс с холодной заваркой, плечи были густо смазаны соком алоэ, а вид выражал глубокое, философское отвращение к мирозданию.
Надежда подсела к нему на цыпочках, с тарелкой вымытых огурцов.
— Вась... Ну ты не сердись. Я же предупреждала: заяц дорогу перебежал. Примета такая. Нечистое это дело.
Василий медленно повернул к ней тяжелую голову, посмотрел сквозь неё долгим, немигающим взглядом и тихо, с глубоким чувством сказал:
— При чём тут заяц, Надя? Иметь такую жену — никакой тигр не страшен. Ты лучше отойди от меня на два метра. Я не зайца... я тебя боюсь. Ты меня сегодня убить решила.
Он встал, болезненно морщась, и демонстративно ушёл в домик, заперев дверь на крючок.
Надежда осталась сидеть на крыльце. Перелезшая через забор соседка застала её за созерцанием затоптанных помидоров.
— Надька, а чего у вас Вася так кричал да по огороду скакал? — поинтересовалась соседка, вытягивая шею. — Вылитый шаман!
— Песню он пел, — ровно ответила Надежда, не поведя и бровью. — А прыгал — это пританцовывал. Настроение у человека хорошее, вечер скучный показался.
— Счастливая ты, Надя, — с искренней дачной завистью вздохнула соседка. — Мой-то только на диване лежит да бурчит.
— Счастливая, — согласилась Надежда и чутко прислушалась к доносившемуся из домика тяжкому, страдальческому сопению.
А на следующее утро в заводской конторе Надежда рассказывала коллегам про вчерашний вечер. И когда женский коллектив, зажимая рты и хрюкая от смеха, валился на столы от истории про лесенку и кипяток, Надежда только вздыхала, поправляя причёску:
— Смеетесь? А всё заяц. Я же сразу сказала — быть беде.
Комментарии 13