#пушистыймарафон
Варю уху. Эдик для этого дела прикупил благородную голову и не менее шляхетный хвост.

Куба, Ляля и лысая Маняха сидят рядышком. Собаки на полу, кошка на столешнице.

— Вонь на всю квартиру, — комментирует Маняха.

— Это мама рыбу варит, — поясняет Куба, как будто непонятно, что у меня булькает в кастрюле.

— Хорошая была рыба, — вздыхает Ляля, — Жила себе в водичке, пила, курила, танцевала... а потом раз! и попала к нам в суп.

— Разве рыбы танцуют? — вытаращила глаза Маняха.

— Если рыба пила, то она точно танцевала.

— И наверняка курила, — уверен Куба, — Все, кто пьёт, обязательно курят.

— Рыба?! — отвисла у Маняхи челюсть.

— А почему нет... — философски смотрит Куба на синенький огонёк газа под кастрюлей, — Если рыба пила, то почему бы ей не покурить? Хотя это, конечно, вредно.

Лялька тоже поддалась философии.

— Если бы она не пила и не курила, а только танцевала, то она была бы здоровая и сумела бы убежать от папы, который её поймал. А так... сама виновата.

Уха в кастрюльке кипела, рыба уже сварилась. Мне предстояло вытащить то, что поймал папа Эдик — голову и хвост, процедить бульон, закинуть горсть риса и парочку порезанных картофелин. Чем проще суп, тем он почему-то вкуснее.

И да — рыба у нас не пила, не курила и не танцевала, а обычная горбуша. И уха у меня, как всегда, получится не уха, а кулеш, в котором ложка стоит. Горстка риса у меня всегда вспухает до размеров Новгородского Кремля, даже если эту горстку кинуть в бассейн кипящего рыбного бульона.

Загадка, однако.