Мечты о «вѣчности»: Крестьянский поземельный банк в истории Ольховчанского сельского поселения
Автор: Чирков А. В.В мировоззрении пореформенного российского крестьянства земля никогда не являлась обычным экономическим ресурсом: она обладала глубокой, почти религиозной сакральностью, воспринимаясь как живая «Мать Кормилица», сотворённая Богом для тех, кто на ней трудится. Писатель народник Глеб Успенский в цикле очерков «Власть земли» так описывал эту связь:
«Тайна эта поистине огромная, и, думаю я, заключается в том, что огромнейшая масса русского народа… до тех пор сохраняет свой могучий и кроткий тип, покуда над ним царит власть земли, покуда в самом корне его существования лежит невозможность ослушания её повелений, покуда они властвуют над его умом, совестью, покуда они наполняют всё его существование».
Оторвать крестьянина от земли означало лишить его не просто дохода, а жизненного и духовного стержня. Отсюда в народном языке того времени и возникло устойчивое выражение — купить землю «в вечность»: для крестьянства, уставшего от зыбкой аренды, оно было синонимом обретения подлинной независимости. Эта мечта ясно звучала в бытовых разговорах и на сельских сходах:
«Купить бы землю в вечность — и шабаш! Тогда ты сам себе царь и господин. А тут берёшь её на год, на два, дрожишь над каждым вершком».
Единственным надёжным способом защитить эту святыню крестьяне считали коллективную покупку — объединение усилий всей общины, воспринимая это как нравственный долг перед будущими поколениями, готовность к тяжёлым жертвам ради прочного основания для семьи и рода:
«Землю надо брать миром, чтоб она нашей была в вечность. Пускай трудно, пускай впроголодь! Зато внуки наши кланяться никому не будут. Будет у них своя, вечная земля, и никто их с неё не погонит…»
Долгое время эта жажда оставалась нереализуемой. Попытку перевести стремление крестьянства в правовое русло государство предприняло в 1882 году, создав Крестьянский поземельный банк. (далее КПБ) Но то, что для крестьянина казалось обретением «вечной воли», для Министерства финансов было прагматичным расчётом.
«Тайна эта поистине огромная, и, думаю я, заключается в том, что огромнейшая масса русского народа… до тех пор сохраняет свой могучий и кроткий тип, покуда над ним царит власть земли, покуда в самом корне его существования лежит невозможность ослушания её повелений, покуда они властвуют над его умом, совестью, покуда они наполняют всё его существование».
Оторвать крестьянина от земли означало лишить его не просто дохода, а жизненного и духовного стержня. Отсюда в народном языке того времени и возникло устойчивое выражение — купить землю «в вечность»: для крестьянства, уставшего от зыбкой аренды, оно было синонимом обретения подлинной независимости. Эта мечта ясно звучала в бытовых разговорах и на сельских сходах:
«Купить бы землю в вечность — и шабаш! Тогда ты сам себе царь и господин. А тут берёшь её на год, на два, дрожишь над каждым вершком».
Единственным надёжным способом защитить эту святыню крестьяне считали коллективную покупку — объединение усилий всей общины, воспринимая это как нравственный долг перед будущими поколениями, готовность к тяжёлым жертвам ради прочного основания для семьи и рода:
«Землю надо брать миром, чтоб она нашей была в вечность. Пускай трудно, пускай впроголодь! Зато внуки наши кланяться никому не будут. Будет у них своя, вечная земля, и никто их с неё не погонит…»
Долгое время эта жажда оставалась нереализуемой. Попытку перевести стремление крестьянства в правовое русло государство предприняло в 1882 году, создав Крестьянский поземельный банк. (далее КПБ) Но то, что для крестьянина казалось обретением «вечной воли», для Министерства финансов было прагматичным расчётом.
Особенность пути к своей «вечной земле» для крестьян посёлков Ольховчик и Павловский определялась прежде всего спецификой казачьего землевладения в Области войска Донского. Понять мотивы и реальные возможности крестьян можно лишь в контексте хозяйственных реалий Греково‑Степановской волости, сложившихся к моменту открытия Донского отделения банка в 1885 году.
Отправной точкой для анализа служит 1844 год, когда топографическая съёмка земель посёлков Ольховчик и Павловский впервые зафиксировала их общий земельный фонд в размере 20 692 десятин (примерно 22 606 га).
Земля распределялась на три категории: помещичьи владения, войсковые и срочные участки, крестьянские наделы — и каждая из них имела особый правовой режим, определявший порядок её использования. Это разграничение стало ключевым фактором, формировавшим специфику местного землепользования и порождавшим сложные противоречия. Чтобы разобраться в причинах, достаточно кратко охарактеризовать правовой статус каждой категории и их соотношение друг с другом.
В «Положении об управлении Войском Донским» 1835 года с приложением «О поземельных довольствиях в Войске Донском» закрепили норму: на каждую ревизскую душу, то есть на каждого крепостного мужского пола по 8‑й ревизии 1835 года помещикам полагалось по 15 десятин земли. Так государство официально увязало размер имения с числом крепостных.
На практике это означало, что некоторые помещики получали огромные массивы земли в потомственное владение. Например, в даче Ольховчик корнет Николай Греков владел 3579 десятинами, а в даче Петро‑Павловская есаул Пётр Кумшацкий и его жена Павла — около 759 десятин. Значительными участками располагали отставной поручик Тимофей Греков и жена капитана Мария Долотина. Общая площадь владений 10 потомственных помещиков в Ольховчике и Павловском превышала 6900 десятин (около 7538 га) и составляла порядка 33 % всего земельного фонда.
Около 55–57 % земельного фонда оставалось в распоряжении Войска Донского в виде войсковых и срочных участков. Их правовой режим и порядок предоставления определялись Высочайше утверждёнными правилами от 10 апреля 1858 года. Согласно этим правилам, нормальная величина срочного участка составляла 200 десятин, срок пользования — 15 лет с правом возобновления. Участки первое время не подлежали продаже, залогу или завещанию; после смерти владельца они сохранялись за его семьёй только до окончания текущего срока.
Перевод срочных участков в потомственное владение, начавшийся в 1870 году в связи с трёхсотлетним юбилеем Войска Донского и окончательно урегулированный правилами от 26 сентября 1873 года, стал ключевым этапом в формировании земельного фонда местности.
В 1860–1870‑х годах в Греково‑Степановской волости активно осуществлялось размежевание срочных участков, размер которых строго регламентировался сословно‑чиновной иерархией. Нормы наделения дифференцировались: генералам полагалось до 1600 десятин, штаб‑офицерам — до 400, обер‑офицерам — до 200, а младшим чинам и урядникам, произведённым в первый офицерский чин при отставке, — 100 десятин.
Отправной точкой для анализа служит 1844 год, когда топографическая съёмка земель посёлков Ольховчик и Павловский впервые зафиксировала их общий земельный фонд в размере 20 692 десятин (примерно 22 606 га).
Земля распределялась на три категории: помещичьи владения, войсковые и срочные участки, крестьянские наделы — и каждая из них имела особый правовой режим, определявший порядок её использования. Это разграничение стало ключевым фактором, формировавшим специфику местного землепользования и порождавшим сложные противоречия. Чтобы разобраться в причинах, достаточно кратко охарактеризовать правовой статус каждой категории и их соотношение друг с другом.
В «Положении об управлении Войском Донским» 1835 года с приложением «О поземельных довольствиях в Войске Донском» закрепили норму: на каждую ревизскую душу, то есть на каждого крепостного мужского пола по 8‑й ревизии 1835 года помещикам полагалось по 15 десятин земли. Так государство официально увязало размер имения с числом крепостных.
На практике это означало, что некоторые помещики получали огромные массивы земли в потомственное владение. Например, в даче Ольховчик корнет Николай Греков владел 3579 десятинами, а в даче Петро‑Павловская есаул Пётр Кумшацкий и его жена Павла — около 759 десятин. Значительными участками располагали отставной поручик Тимофей Греков и жена капитана Мария Долотина. Общая площадь владений 10 потомственных помещиков в Ольховчике и Павловском превышала 6900 десятин (около 7538 га) и составляла порядка 33 % всего земельного фонда.
Около 55–57 % земельного фонда оставалось в распоряжении Войска Донского в виде войсковых и срочных участков. Их правовой режим и порядок предоставления определялись Высочайше утверждёнными правилами от 10 апреля 1858 года. Согласно этим правилам, нормальная величина срочного участка составляла 200 десятин, срок пользования — 15 лет с правом возобновления. Участки первое время не подлежали продаже, залогу или завещанию; после смерти владельца они сохранялись за его семьёй только до окончания текущего срока.
Перевод срочных участков в потомственное владение, начавшийся в 1870 году в связи с трёхсотлетним юбилеем Войска Донского и окончательно урегулированный правилами от 26 сентября 1873 года, стал ключевым этапом в формировании земельного фонда местности.
В 1860–1870‑х годах в Греково‑Степановской волости активно осуществлялось размежевание срочных участков, размер которых строго регламентировался сословно‑чиновной иерархией. Нормы наделения дифференцировались: генералам полагалось до 1600 десятин, штаб‑офицерам — до 400, обер‑офицерам — до 200, а младшим чинам и урядникам, произведённым в первый офицерский чин при отставке, — 100 десятин.
Фрагмент карты генерального межевания Донецкого округа 1880 года
Масштаб распределения подтверждают межевые документы: только в границах современного Ольховчанского поселения насчитывалось свыше 70 срочных участков. Эта чиновная градация отчётливо прослеживается на примере землевладения конкретных лиц.
Так, генеральскую норму представлял участок генерал‑майора И. Я. Золотарёва площадью 1194 десятины. К штаб‑офицерскому уровню относились владения войскового старшины В. Гривина, полковника А. Копылкова и надворного советника И. Марченкова. В группе обер‑офицерских наделов числились участки сотников – Г. Суслина, В. Хопёрского, Г. Уланова и есаула Д. Крюкова. Минимальную норму в 100 десятин получили хорунжий А. Жидков и вдова хорунжего Ф. Почикаева.
Крестьянские наделы формировались по «Положению о крестьянах, вышедших из крепостной зависимости» 1861 года и Дополнительным правилам о крестьянах Области Войска Донского, норма крестьянского надела составляла 3,5 десятины на душу мужского пола (по данным 10‑й ревизии 1858 года). Крестьяне посёлка Павловский, бывшие крепостные Долотиных и Кумшацких, получили 580 десятин 1740 кв. саженей (около 634 га) на 166 душ мужского пола. В Ольховчике, где крестьяне принадлежали представителям двух ветвей рода Грековых, на 439 душ полагалось 1536,5 десятины (около 1679 га). В сумме на 605 душ двух посёлков выделили 2117 десятин 540 кв. саженей (примерно 2300 га) — чуть более 10 % от общего земельного фонда.
Суть противоречий заключалась в том, что государство создало замкнутую систему, в которой абсолютное большинство земельных ресурсов было законодательно закреплено за немногочисленной элитой (помещиками и высшим офицерством). В то же время освободившееся крестьянство было искусственно загнано в рамки критического малоземелья и оказалось в окружении гигантских частных и войсковых дач. Колоссальный дисбаланс в обеспеченности землёй неизбежно порождал перманентные споры за границы угодий, доступ к водопоям и выгонам, делая эту аграрную модель конфликтной и взрывоопасной.
Так, генеральскую норму представлял участок генерал‑майора И. Я. Золотарёва площадью 1194 десятины. К штаб‑офицерскому уровню относились владения войскового старшины В. Гривина, полковника А. Копылкова и надворного советника И. Марченкова. В группе обер‑офицерских наделов числились участки сотников – Г. Суслина, В. Хопёрского, Г. Уланова и есаула Д. Крюкова. Минимальную норму в 100 десятин получили хорунжий А. Жидков и вдова хорунжего Ф. Почикаева.
Крестьянские наделы формировались по «Положению о крестьянах, вышедших из крепостной зависимости» 1861 года и Дополнительным правилам о крестьянах Области Войска Донского, норма крестьянского надела составляла 3,5 десятины на душу мужского пола (по данным 10‑й ревизии 1858 года). Крестьяне посёлка Павловский, бывшие крепостные Долотиных и Кумшацких, получили 580 десятин 1740 кв. саженей (около 634 га) на 166 душ мужского пола. В Ольховчике, где крестьяне принадлежали представителям двух ветвей рода Грековых, на 439 душ полагалось 1536,5 десятины (около 1679 га). В сумме на 605 душ двух посёлков выделили 2117 десятин 540 кв. саженей (примерно 2300 га) — чуть более 10 % от общего земельного фонда.
Суть противоречий заключалась в том, что государство создало замкнутую систему, в которой абсолютное большинство земельных ресурсов было законодательно закреплено за немногочисленной элитой (помещиками и высшим офицерством). В то же время освободившееся крестьянство было искусственно загнано в рамки критического малоземелья и оказалось в окружении гигантских частных и войсковых дач. Колоссальный дисбаланс в обеспеченности землёй неизбежно порождал перманентные споры за границы угодий, доступ к водопоям и выгонам, делая эту аграрную модель конфликтной и взрывоопасной.
Ситуация осложнялась тем, что из за роста населения при неизменном размере надельного фонда с каждым годом малоземелье только усиливалось. Это напрямую вело к прогрессирующему сокращению душевых наделов и ухудшению экономического положения крестьянских хозяйств.
Если в 1858 году мужское население составляло 605 душ, то к 1868 году оно достигло 762 душ (из них 517 — в Ольховчике и 245 — в Павловском), а обеспеченность землёй снизилась до 2,78 десятины на мужскую душу. К 1877 году душевой надел уменьшился до 2,32 десятины. Дальнейший демографический рост только способствовал ещё большему сокращению наделов: к 1889 году надел на одну мужскую душу сжался до 1,53 десятины. За 30 лет мужское население выросло более чем в 2,2 раза (с 605 до 1384 душ), а надел сократился более чем вдвое относительно первоначальной нормы. При этом общее число жителей уже превышало 2700 человек, что составляло примерно по 0,78 десятины на одного едока.
Этого объёма едва хватало на простое воспроизводство средств к существованию, не говоря уже о полноценном прокорме семьи, уплате выкупных платежей и мирских сборов. Именно сочетание фиксированного надела и быстрого роста числа жителей стало главной причиной хронического малоземелья, десятилетиями определявшего быт и настроения крестьян посёлков Ольховчик и Павловского.
Многочисленные объявления о публичной продаже помещичьих имений с торгов в «Донских областных ведомостях» отражают обе стороны аграрного кризиса пореформенной эпохи: крестьянский надел был критически мал, а помещичье хозяйство стремительно приходило в упадок. Особенно выразительно этот процесс описал историк И. В. Тимощенков, обследовавший экономическое положение Греково-Степановской волости в 1899 году:
«Здесь более или менее обширные поместья, вотчины и экономии на них, но, поставленные освобождением крестьян от крепостной зависимости в весьма трудное положение, прибегли прежде всего к кредиту разных банков, а это было для всех них совершенно пагубным. Как дворяне и прежние потомственные рабовладельцы, они не имели вовсе привычки к упорному и неусыпному труду, к скопидомству, мелочной расчётливости и всевозможной бережливости, неразлучных обычно с разумным ведением сельского хозяйства; почему, взяв деньги из банков, они тратили их в большинстве случаев без всякого расчёта на какую либо производительность, и в дальнейшем выходило так, что им ничего не оставалось делать другого, как бежать из своих поместий и исчезнуть бесследно. <…> Из дворян, бывших помещиков, никто уже здесь не живёт, и нет уже ни одной помещичьей усадьбы, которые 30 лет тому назад красовались здесь садами и постройками».
Слова Тимощенкова подтверждаются документами: по сведениям за 1877 год, долговые обязательства большинства представителей рода Грековых из посёлка Ольховчик превышали сумму выкупной ссуды за надельную землю, предоставленной государством в рамках выкупной операции.
Показательным подтверждением того, что разорение дворянских имений Греково-Степановской волости не было локальной случайностью, служит судьба их ближайшего соседа. Когда-то крупный землевладелец Дёгтевской и Тихо-Журавской волостей, Федор Федорович Барабанщиков не избежал той же участи. Историк И. П. Хлыстов отмечал: если в 1870-е годы его владения ещё насчитывали около 2000 десятин, то к 1890-м годам от них практически ничего не осталось:
«Недороды хлеба и разные другие сельскохозяйственные невзгоды заставили Барабанщикова проделать со своей землей до конца все те манипуляции, какие совершаются в теперешнее время большинством помещиков Донской области. Сначала он нуждался в деньгах, отчленил от своего землевладения 226 десятин чиновнику Суровцеву, далее оторвал и продал некому Кошелеву еще 229 десятин, а потом остальные 697 десятин заложил в банк за 18 тысяч рублей, затем перезаложил их таганрогскому купцу Ваганову за 6 тыс. рублей. На уплату процентов по двум залогам стал занимать деньги небольшими суммами у генерала Б. Калинина и в конце концов уступил этому последнему кредитору 670 десятин с тем, чтоб тот уплатил долги в банк и Ваганову. Себе же из всего поместья Барабанщиков оставил только усадьбу и при ней 27 десятин земли». Так прекратило существование ещё одно крупное дворянское гнездо в ближайшей округе.
Судьба местных помещиков отражала системный кризис всего донского дворянства. Реформа 1861 года застала дворян врасплох, не подготовив их к новым условиям хозяйствования, — на это неоднократно указывал донской наказной атаман.
По данным предводителя донского дворянства генерала Орлова, ежегодно из дворянских рук переходило свыше 100 тысяч десятин земли; около 80 % имений были заложены, а кредит под 7,4–10 % годовых становился для помещиков разорительным. Анализ деятельности имений подтверждал их убыточность. В результате потеря земли, закредитованность и неспособность адаптироваться к рынку сформировали экономический кризис сословия.
Общероссийский масштаб аграрного кризиса был ещё более значительным. Историк А. Н. Зак подчёркивал, что в результате реформы 19 февраля 1861 года помещичьи хозяйства оказались в «чрезвычайно трудном и тяжёлом кризисе». Среди причин — отсутствие сбережений, сложности с реализацией выкупных свидетельств, рост стоимости рабочей силы, падение хлебных цен на фоне конкуренции с американским зерном, а также нарастание ипотечной задолженности.
На фоне этого системного кризиса правительство создало Крестьянский поземельный банк, который официально должен был помочь крестьянам в покупке земли: банк выдавал долгосрочные ссуды под залог приобретаемых участков, позволяя крестьянским обществам и отдельным домохозяевам расплачиваться за землю не единовременно, а в рассрочку на несколько десятилетий. Таким образом, формально решалась задача расширения крестьянского землевладения.
Однако, по оценке историка Д. А. Батуринского, банк выполнял прежде всего иную функцию — фактически спасал дворянство от разорения. Как отмечал исследователь, уже при обсуждении реформы 1895 года большинство членов Государственного совета прямо заявляло, что «покупка имений банком облегчит продажу имений тем дворянам, для которых отчуждение их земельной собственности составляет единственное средство спасти себя от разорения».
Если в 1858 году мужское население составляло 605 душ, то к 1868 году оно достигло 762 душ (из них 517 — в Ольховчике и 245 — в Павловском), а обеспеченность землёй снизилась до 2,78 десятины на мужскую душу. К 1877 году душевой надел уменьшился до 2,32 десятины. Дальнейший демографический рост только способствовал ещё большему сокращению наделов: к 1889 году надел на одну мужскую душу сжался до 1,53 десятины. За 30 лет мужское население выросло более чем в 2,2 раза (с 605 до 1384 душ), а надел сократился более чем вдвое относительно первоначальной нормы. При этом общее число жителей уже превышало 2700 человек, что составляло примерно по 0,78 десятины на одного едока.
Этого объёма едва хватало на простое воспроизводство средств к существованию, не говоря уже о полноценном прокорме семьи, уплате выкупных платежей и мирских сборов. Именно сочетание фиксированного надела и быстрого роста числа жителей стало главной причиной хронического малоземелья, десятилетиями определявшего быт и настроения крестьян посёлков Ольховчик и Павловского.
Многочисленные объявления о публичной продаже помещичьих имений с торгов в «Донских областных ведомостях» отражают обе стороны аграрного кризиса пореформенной эпохи: крестьянский надел был критически мал, а помещичье хозяйство стремительно приходило в упадок. Особенно выразительно этот процесс описал историк И. В. Тимощенков, обследовавший экономическое положение Греково-Степановской волости в 1899 году:
«Здесь более или менее обширные поместья, вотчины и экономии на них, но, поставленные освобождением крестьян от крепостной зависимости в весьма трудное положение, прибегли прежде всего к кредиту разных банков, а это было для всех них совершенно пагубным. Как дворяне и прежние потомственные рабовладельцы, они не имели вовсе привычки к упорному и неусыпному труду, к скопидомству, мелочной расчётливости и всевозможной бережливости, неразлучных обычно с разумным ведением сельского хозяйства; почему, взяв деньги из банков, они тратили их в большинстве случаев без всякого расчёта на какую либо производительность, и в дальнейшем выходило так, что им ничего не оставалось делать другого, как бежать из своих поместий и исчезнуть бесследно. <…> Из дворян, бывших помещиков, никто уже здесь не живёт, и нет уже ни одной помещичьей усадьбы, которые 30 лет тому назад красовались здесь садами и постройками».
Слова Тимощенкова подтверждаются документами: по сведениям за 1877 год, долговые обязательства большинства представителей рода Грековых из посёлка Ольховчик превышали сумму выкупной ссуды за надельную землю, предоставленной государством в рамках выкупной операции.
Показательным подтверждением того, что разорение дворянских имений Греково-Степановской волости не было локальной случайностью, служит судьба их ближайшего соседа. Когда-то крупный землевладелец Дёгтевской и Тихо-Журавской волостей, Федор Федорович Барабанщиков не избежал той же участи. Историк И. П. Хлыстов отмечал: если в 1870-е годы его владения ещё насчитывали около 2000 десятин, то к 1890-м годам от них практически ничего не осталось:
«Недороды хлеба и разные другие сельскохозяйственные невзгоды заставили Барабанщикова проделать со своей землей до конца все те манипуляции, какие совершаются в теперешнее время большинством помещиков Донской области. Сначала он нуждался в деньгах, отчленил от своего землевладения 226 десятин чиновнику Суровцеву, далее оторвал и продал некому Кошелеву еще 229 десятин, а потом остальные 697 десятин заложил в банк за 18 тысяч рублей, затем перезаложил их таганрогскому купцу Ваганову за 6 тыс. рублей. На уплату процентов по двум залогам стал занимать деньги небольшими суммами у генерала Б. Калинина и в конце концов уступил этому последнему кредитору 670 десятин с тем, чтоб тот уплатил долги в банк и Ваганову. Себе же из всего поместья Барабанщиков оставил только усадьбу и при ней 27 десятин земли». Так прекратило существование ещё одно крупное дворянское гнездо в ближайшей округе.
Судьба местных помещиков отражала системный кризис всего донского дворянства. Реформа 1861 года застала дворян врасплох, не подготовив их к новым условиям хозяйствования, — на это неоднократно указывал донской наказной атаман.
По данным предводителя донского дворянства генерала Орлова, ежегодно из дворянских рук переходило свыше 100 тысяч десятин земли; около 80 % имений были заложены, а кредит под 7,4–10 % годовых становился для помещиков разорительным. Анализ деятельности имений подтверждал их убыточность. В результате потеря земли, закредитованность и неспособность адаптироваться к рынку сформировали экономический кризис сословия.
Общероссийский масштаб аграрного кризиса был ещё более значительным. Историк А. Н. Зак подчёркивал, что в результате реформы 19 февраля 1861 года помещичьи хозяйства оказались в «чрезвычайно трудном и тяжёлом кризисе». Среди причин — отсутствие сбережений, сложности с реализацией выкупных свидетельств, рост стоимости рабочей силы, падение хлебных цен на фоне конкуренции с американским зерном, а также нарастание ипотечной задолженности.
На фоне этого системного кризиса правительство создало Крестьянский поземельный банк, который официально должен был помочь крестьянам в покупке земли: банк выдавал долгосрочные ссуды под залог приобретаемых участков, позволяя крестьянским обществам и отдельным домохозяевам расплачиваться за землю не единовременно, а в рассрочку на несколько десятилетий. Таким образом, формально решалась задача расширения крестьянского землевладения.
Однако, по оценке историка Д. А. Батуринского, банк выполнял прежде всего иную функцию — фактически спасал дворянство от разорения. Как отмечал исследователь, уже при обсуждении реформы 1895 года большинство членов Государственного совета прямо заявляло, что «покупка имений банком облегчит продажу имений тем дворянам, для которых отчуждение их земельной собственности составляет единственное средство спасти себя от разорения».
Но в Греково-Степановской волости спасительная логика Крестьянского банка опоздала: к открытию его Донского отделения имения Грековых, Ежовых и Абакумовых уже были проданы с торгов. Земли бывших дворянских владений перешли к новым частным владельцам, и лишь незначительная часть — к крестьянским общинам.
К моменту начала выдачи первых ссуд Донским отделением банка структура землевладения в волости существенно изменилась: порядка 90 % земель находилось в собственности купцов, мещан, армейских и казачьих офицеров, а также чиновников различного уровня.
Крестьяне сельских обществ Ольховчика и Павловского были вынуждены пользоваться надельной и землёй на условиях аренды. В этой ситуации банковская ссуда могла бы стать для них важным инструментом решения земельного вопроса, компенсировав нехватку собственных средств. На практике востребованность ссуд КПБ среди местного населения оказалась весьма низкой. В период с 1885-1894 годы на всю Донскую область было выдано всего 136 ссуд, из них 82 – товариществам. Чтобы понять причину, достаточно рассмотреть арендные ставки и условия банковского кредитования, действовавшие в этот период.
По данным отчётности банка, местные арендные цены на землю в 1885–1895 годах представляли следующие цифры:
• Долгосрочная аренда (4–12 лет):
• целые участки (пашня + сенокос) — 1,40–2,50 руб./дес. в год, с правом распашки половины площади в первые 3 года;
• под выпас и сенокос — 1,00–1,50 руб./дес. в год (без распашки).
• Краткосрочная (погодная, подесятинная) аренда:
• пашня на одно лето — 4,00–6,00 руб./дес., на лучших участках — до 7 руб.;
• выпас скота — 2,00–2,50 руб. за голову КРС, 0,60–0,70 руб. за овцу.
В то же время условия выдачи ссуд на покупку земли регламентировались Положением 1882 года и Правилами действий КПБ 1883 года. Они предусматривали два вида банковской оценки стоимости земли — нормальную и специальную. Размер ссуды не мог превышать 75 % специальной оценки, при этом доходность при расчёте капитализировалась по ставке не ниже 5,5 %. Существенной проблемой было то, что оба вида оценки существенно расходились как между собой, так и с реальными рыночными ценами.
Нормальная оценка устанавливалась централизованно, едиными нормативами для обширных территорий, без учёта доходности или локальной конъюнктуры. Согласно «Расписанию нормальных подесятинных цен» Министерства финансов от 28 января 1885 года, для земель 1-й местности Донецкого округа (включая Греково-Степановскую волость) она составляла 25 рублей за десятину.
Специальная (доходная) оценка рассчитывалась иначе: это была капитализация чистой арендной платы, из которой предварительно вычитались государственные и земские сборы. Для вывода доходности использовались долгосрочные и погодные арендные цены. Кроме того, при окончательном определении стоимости участка банк учитывал средние продажные цены однородных угодий, удобство расположения, наличие воды на участке и другие факторы. Для Греково-Степановской волости, при средней арендной ставке и 5% капитализации, эта оценка давала уже 30–50 рублей за десятину — заметно выше норматива.
Наконец, банк был обязан учитывать и реальную рыночную цену участка. По сделкам 1885–1887 годов в волости она колебалась в диапазоне 35–45 рублей за десятину, что было почти вдвое выше нормативной оценки.
Например, при покупке земельной доли в 15 десятин в составе товарищества по рыночной цене 40 руб./дес. общая стоимость участка составила бы 600 рублей. Банк, исходя из нормативной оценки в 25 руб./дес. и выдавая 80 % ссуды от стоимости, выдал бы лишь 300 рублей. Недостающие 300 рублей крестьяне должны были внести из своих средств единовременно при совершении купчей крепости.
Между тем при средней арендной ставке 2 руб./дес. в год аренда участка такой же площади обходилась бы всего в 30 рублей ежегодно. В результате сумма единовременной доплаты при покупке равнялась арендной плате за 10 лет.
При сравнении стоимости аренды и условий предоставления ссуд КПБ становится очевидным, что для крестьян Ольховчика и Павловского долгосрочная аренда выступала более надёжной и экономически оправданной формой землепользования.
В тоже время условия земельного рынка Греково-Степановской волости выглядели сравнительно благоприятными для иногородних крестьян из центральных и густонаселённых губерний Российской империи, где проблемы малоземелья и высокие цены на землю стояли особенно остро. Именно они стали основными получателями первых банковских ссуд.
Территория современного Ольховчанского поселения стала местом формирования одних из первых в области Войска Донского товариществ, которым Донское отделение КПБ выдало ссуды уже в первый год своей работы: Бекарюковское, Дёгтевское и Морозовское. Выходцы из Воронежской, Курской и Харьковской губерний приобрели в общей сложности 730 десятин земли.
Для оформления сделок переселенцы использовали правовую форму крестьянского товарищества. Такое объединение требовало наличия не менее трех участников, несущих круговую поруку по банковской ссуде. Финансовые рамки сделок регламентировались: банк выдавал ссуду из расчета не более 125 рублей на наличную душу мужского пола при общинном пользовании землей или 500 рублей на отдельного домохозяина при подворном владении. До полного погашения долга приобретенная земля становилась залогом, и любое отчуждение участков, равно как и изменение личного состава товарищества, допускалось исключительно с согласия банка.
Анализ финансовых документов первых сделок в волости наглядно показывает разрыв между банковскими нормативами и реальной рыночной ситуацией. Показателен пример Дёгтевского товарищества.
В сентябре 1885 года 16 крестьянских хозяйств, состоящих из 79 душ мужского пола, договорились о покупке 502 десятин земли за 14 000 рублей, что давало цену примерно 41 рубль 40 копеек за десятину удобной земли. Собственный взнос составлял 4 000 рублей; остальные 10 000 планировалось получить в ссуду.
Банковские нормативы сразу ставили барьер предварительным договорённостям между продавцами и покупателями: десятину оценивали не выше 25 рублей, а ссуда не могла превысить 125 рублей на душу мужского пола.
Чтобы уложиться в нормативные рамки, банк пересчитал угодья, приравняв три десятины среднеудобной земли к одной удобной, и рассчитал ссуду по нормативной цене — 9 675 рублей. Для завершения сделки крестьянам предложили два пути: либо снизить цену участка до 12 000 рублей и оформить рассрочку недостающей суммы на 3 года, либо оставить цену на уровне 14 000 рублей, взяв рассрочку на 4 125 рублей сроком на 5 лет. Покупатели остановились на первом варианте: в марте 1886 года купчая крепость закрепила стоимость участка в 12 000 рублей.
Формальное соблюдение норм оказывалось возможным лишь благодаря перерасчётам и корректировке стоимости участка. При этом вся тяжесть финансовых обязательств фактически оставалась на покупателях, что наглядно демонстрирует разрыв между нормативной оценкой банка и реальными экономическими условиями для крестьянских товариществ.
Одобренная ссуда и утверждённые банком полугодовые платежи не учитывали ни внешние факторы, ни природную непредсказуемость сельского хозяйства — его полную зависимость от погоды и урожая. Хрупкая финансовая конструкция, державшаяся на предельном напряжении крестьянских ресурсов первых товариществ, дала трещину уже в начале 1890 х годов.
К моменту начала выдачи первых ссуд Донским отделением банка структура землевладения в волости существенно изменилась: порядка 90 % земель находилось в собственности купцов, мещан, армейских и казачьих офицеров, а также чиновников различного уровня.
Крестьяне сельских обществ Ольховчика и Павловского были вынуждены пользоваться надельной и землёй на условиях аренды. В этой ситуации банковская ссуда могла бы стать для них важным инструментом решения земельного вопроса, компенсировав нехватку собственных средств. На практике востребованность ссуд КПБ среди местного населения оказалась весьма низкой. В период с 1885-1894 годы на всю Донскую область было выдано всего 136 ссуд, из них 82 – товариществам. Чтобы понять причину, достаточно рассмотреть арендные ставки и условия банковского кредитования, действовавшие в этот период.
По данным отчётности банка, местные арендные цены на землю в 1885–1895 годах представляли следующие цифры:
• Долгосрочная аренда (4–12 лет):
• целые участки (пашня + сенокос) — 1,40–2,50 руб./дес. в год, с правом распашки половины площади в первые 3 года;
• под выпас и сенокос — 1,00–1,50 руб./дес. в год (без распашки).
• Краткосрочная (погодная, подесятинная) аренда:
• пашня на одно лето — 4,00–6,00 руб./дес., на лучших участках — до 7 руб.;
• выпас скота — 2,00–2,50 руб. за голову КРС, 0,60–0,70 руб. за овцу.
В то же время условия выдачи ссуд на покупку земли регламентировались Положением 1882 года и Правилами действий КПБ 1883 года. Они предусматривали два вида банковской оценки стоимости земли — нормальную и специальную. Размер ссуды не мог превышать 75 % специальной оценки, при этом доходность при расчёте капитализировалась по ставке не ниже 5,5 %. Существенной проблемой было то, что оба вида оценки существенно расходились как между собой, так и с реальными рыночными ценами.
Нормальная оценка устанавливалась централизованно, едиными нормативами для обширных территорий, без учёта доходности или локальной конъюнктуры. Согласно «Расписанию нормальных подесятинных цен» Министерства финансов от 28 января 1885 года, для земель 1-й местности Донецкого округа (включая Греково-Степановскую волость) она составляла 25 рублей за десятину.
Специальная (доходная) оценка рассчитывалась иначе: это была капитализация чистой арендной платы, из которой предварительно вычитались государственные и земские сборы. Для вывода доходности использовались долгосрочные и погодные арендные цены. Кроме того, при окончательном определении стоимости участка банк учитывал средние продажные цены однородных угодий, удобство расположения, наличие воды на участке и другие факторы. Для Греково-Степановской волости, при средней арендной ставке и 5% капитализации, эта оценка давала уже 30–50 рублей за десятину — заметно выше норматива.
Наконец, банк был обязан учитывать и реальную рыночную цену участка. По сделкам 1885–1887 годов в волости она колебалась в диапазоне 35–45 рублей за десятину, что было почти вдвое выше нормативной оценки.
Например, при покупке земельной доли в 15 десятин в составе товарищества по рыночной цене 40 руб./дес. общая стоимость участка составила бы 600 рублей. Банк, исходя из нормативной оценки в 25 руб./дес. и выдавая 80 % ссуды от стоимости, выдал бы лишь 300 рублей. Недостающие 300 рублей крестьяне должны были внести из своих средств единовременно при совершении купчей крепости.
Между тем при средней арендной ставке 2 руб./дес. в год аренда участка такой же площади обходилась бы всего в 30 рублей ежегодно. В результате сумма единовременной доплаты при покупке равнялась арендной плате за 10 лет.
При сравнении стоимости аренды и условий предоставления ссуд КПБ становится очевидным, что для крестьян Ольховчика и Павловского долгосрочная аренда выступала более надёжной и экономически оправданной формой землепользования.
В тоже время условия земельного рынка Греково-Степановской волости выглядели сравнительно благоприятными для иногородних крестьян из центральных и густонаселённых губерний Российской империи, где проблемы малоземелья и высокие цены на землю стояли особенно остро. Именно они стали основными получателями первых банковских ссуд.
Территория современного Ольховчанского поселения стала местом формирования одних из первых в области Войска Донского товариществ, которым Донское отделение КПБ выдало ссуды уже в первый год своей работы: Бекарюковское, Дёгтевское и Морозовское. Выходцы из Воронежской, Курской и Харьковской губерний приобрели в общей сложности 730 десятин земли.
Для оформления сделок переселенцы использовали правовую форму крестьянского товарищества. Такое объединение требовало наличия не менее трех участников, несущих круговую поруку по банковской ссуде. Финансовые рамки сделок регламентировались: банк выдавал ссуду из расчета не более 125 рублей на наличную душу мужского пола при общинном пользовании землей или 500 рублей на отдельного домохозяина при подворном владении. До полного погашения долга приобретенная земля становилась залогом, и любое отчуждение участков, равно как и изменение личного состава товарищества, допускалось исключительно с согласия банка.
Анализ финансовых документов первых сделок в волости наглядно показывает разрыв между банковскими нормативами и реальной рыночной ситуацией. Показателен пример Дёгтевского товарищества.
В сентябре 1885 года 16 крестьянских хозяйств, состоящих из 79 душ мужского пола, договорились о покупке 502 десятин земли за 14 000 рублей, что давало цену примерно 41 рубль 40 копеек за десятину удобной земли. Собственный взнос составлял 4 000 рублей; остальные 10 000 планировалось получить в ссуду.
Банковские нормативы сразу ставили барьер предварительным договорённостям между продавцами и покупателями: десятину оценивали не выше 25 рублей, а ссуда не могла превысить 125 рублей на душу мужского пола.
Чтобы уложиться в нормативные рамки, банк пересчитал угодья, приравняв три десятины среднеудобной земли к одной удобной, и рассчитал ссуду по нормативной цене — 9 675 рублей. Для завершения сделки крестьянам предложили два пути: либо снизить цену участка до 12 000 рублей и оформить рассрочку недостающей суммы на 3 года, либо оставить цену на уровне 14 000 рублей, взяв рассрочку на 4 125 рублей сроком на 5 лет. Покупатели остановились на первом варианте: в марте 1886 года купчая крепость закрепила стоимость участка в 12 000 рублей.
Формальное соблюдение норм оказывалось возможным лишь благодаря перерасчётам и корректировке стоимости участка. При этом вся тяжесть финансовых обязательств фактически оставалась на покупателях, что наглядно демонстрирует разрыв между нормативной оценкой банка и реальными экономическими условиями для крестьянских товариществ.
Одобренная ссуда и утверждённые банком полугодовые платежи не учитывали ни внешние факторы, ни природную непредсказуемость сельского хозяйства — его полную зависимость от погоды и урожая. Хрупкая финансовая конструкция, державшаяся на предельном напряжении крестьянских ресурсов первых товариществ, дала трещину уже в начале 1890 х годов.
Неурожай, поразивший Греково-Степановскую волость в 1891 году, был вызван той же засухой, которая охватила 17 губерний чернозёмных и поволжских регионов и привела к Великому голоду 1891–1892 годов, унёсший сотни тысяч жизней и выявивший структурную несостоятельность пореформенной деревни.
Выплаты банку стали значительной нагрузкой для иногородних крестьян: из-за неурожая они не смогли вносить очередные платежи и вынуждены были обращаться за отсрочками. Уже в декабре 1891 года Морозовское товарищество было вынуждено просить банк об отсрочке очередного платежа, ссылаясь на «полный недород хлебов», что подтверждало и Донское по крестьянским делам Присутствие.
Годом позже, катастрофа накрыла Дёгтевское товарищество. Отчёт окружного заседателя рисовал ещё более апокалиптическую картину: «холера и падёж скота, в связи с плохим урожаем вообще в округе и в особенности на землях товарищества, — окончательно подорвали платёжную силу и благосостояние товарищества, которое, как Отделению известно, в настоящее время уже пользуется ссудой из продовольственного капитала». Банк пошёл навстречу, рассрочив недоимку на четыре года без начисления пени.
Неурожаи 1891–1892 годов стали предвестником ещё более масштабного аграрного кризиса 1894 года. Мировой кризис, вызванный наплывом дешёвого американского и аргентинского зерна на европейские рынки, привёл к обвальному падению экспортных цен на российское зерно. Это вызвало цепную реакцию: внутренние цены на хлеб рухнули на 40–50%, что привело к практически полному прекращению сделок с землёй.
Корреспондент газеты «Донская речь», объезжавший Маньково-Калитвенскую, Шептуховскую, Греково-Степановскую и Тихо-Журавскую волости, застал картину глубокого экономического спада: «Сельскохозяйственный кризис, ярко обнаружившийся во время полного упадка цен на хлеб, совершенно поколебал энергию и веру хозяев в сельскохозяйственный промысел, становившийся бездоходным и даже убыточным. Цены на землю, в особенности в Донецком округе, упали до 10 рублей на каждой десятине, а арендная плата совершенно прекратилась.
В прошлом году арендаторы не могли не просить сбавки арендной цены, не могли уплатить владельцам арендную плату, потому что хлеб здесь совсем не продавался. Те, кто не выдержал, побросали участки. Под давлением тяжёлой нужды крестьяне и арендаторы были вынуждены сбыть ячмень и жито даже по самой низкой цене.
Традиционные каналы сбыта рухнули: елецкие купцы, успевшие в прошлом году скупить гарновку хорошего качества в Ростове по выгодной цене, перестали нуждаться в местном зерне для своих паровых мукомольных мельниц. Приходилось отправлять гарновку в Ростов, где цена на неё стояла такая же, как на жито».
Ситуация начала стабилизироваться только к лету 1895 года. Главным фактором восстановления стал рост спроса на хлеб и повышение цен. Станции железной дороги от «Глубокой» до «Чертково» оказались переполнены зерном, подготовленным к отправке в южные порты.
Кризис начала 1890-х годов, выявивший структурные проблемы старой системы, побудил государство к кардинальным изменениям аграрной политики, в том числе и в работе КПБ. Понимая, что прежние обременительные условия ведут к массовым дефолтам по всей империи, 27 ноября 1895 года был принят новый Устав банка. Вместо сроков в 24,5 или 34,5 года заёмщики получили возможность выбирать период погашения ссуды до 55,5 лет, что снижало годовую финансовую нагрузку почти вдвое.
Одновременно были расширены возможности кредитования. Эти нововведения стали прямым ответом на аграрный кризис и заложили основу для превращения банка из пассивного кредитора в активный инструмент государственной политики, что в полной мере проявилось в последующие годы на территории Греково-Степановской волости.
Выплаты банку стали значительной нагрузкой для иногородних крестьян: из-за неурожая они не смогли вносить очередные платежи и вынуждены были обращаться за отсрочками. Уже в декабре 1891 года Морозовское товарищество было вынуждено просить банк об отсрочке очередного платежа, ссылаясь на «полный недород хлебов», что подтверждало и Донское по крестьянским делам Присутствие.
Годом позже, катастрофа накрыла Дёгтевское товарищество. Отчёт окружного заседателя рисовал ещё более апокалиптическую картину: «холера и падёж скота, в связи с плохим урожаем вообще в округе и в особенности на землях товарищества, — окончательно подорвали платёжную силу и благосостояние товарищества, которое, как Отделению известно, в настоящее время уже пользуется ссудой из продовольственного капитала». Банк пошёл навстречу, рассрочив недоимку на четыре года без начисления пени.
Неурожаи 1891–1892 годов стали предвестником ещё более масштабного аграрного кризиса 1894 года. Мировой кризис, вызванный наплывом дешёвого американского и аргентинского зерна на европейские рынки, привёл к обвальному падению экспортных цен на российское зерно. Это вызвало цепную реакцию: внутренние цены на хлеб рухнули на 40–50%, что привело к практически полному прекращению сделок с землёй.
Корреспондент газеты «Донская речь», объезжавший Маньково-Калитвенскую, Шептуховскую, Греково-Степановскую и Тихо-Журавскую волости, застал картину глубокого экономического спада: «Сельскохозяйственный кризис, ярко обнаружившийся во время полного упадка цен на хлеб, совершенно поколебал энергию и веру хозяев в сельскохозяйственный промысел, становившийся бездоходным и даже убыточным. Цены на землю, в особенности в Донецком округе, упали до 10 рублей на каждой десятине, а арендная плата совершенно прекратилась.
В прошлом году арендаторы не могли не просить сбавки арендной цены, не могли уплатить владельцам арендную плату, потому что хлеб здесь совсем не продавался. Те, кто не выдержал, побросали участки. Под давлением тяжёлой нужды крестьяне и арендаторы были вынуждены сбыть ячмень и жито даже по самой низкой цене.
Традиционные каналы сбыта рухнули: елецкие купцы, успевшие в прошлом году скупить гарновку хорошего качества в Ростове по выгодной цене, перестали нуждаться в местном зерне для своих паровых мукомольных мельниц. Приходилось отправлять гарновку в Ростов, где цена на неё стояла такая же, как на жито».
Ситуация начала стабилизироваться только к лету 1895 года. Главным фактором восстановления стал рост спроса на хлеб и повышение цен. Станции железной дороги от «Глубокой» до «Чертково» оказались переполнены зерном, подготовленным к отправке в южные порты.
Кризис начала 1890-х годов, выявивший структурные проблемы старой системы, побудил государство к кардинальным изменениям аграрной политики, в том числе и в работе КПБ. Понимая, что прежние обременительные условия ведут к массовым дефолтам по всей империи, 27 ноября 1895 года был принят новый Устав банка. Вместо сроков в 24,5 или 34,5 года заёмщики получили возможность выбирать период погашения ссуды до 55,5 лет, что снижало годовую финансовую нагрузку почти вдвое.
Одновременно были расширены возможности кредитования. Эти нововведения стали прямым ответом на аграрный кризис и заложили основу для превращения банка из пассивного кредитора в активный инструмент государственной политики, что в полной мере проявилось в последующие годы на территории Греково-Степановской волости.
Если в течение одиннадцати лет (1885–1896) на территории современного Ольховчанского поселения благодаря деятельности КПБ было образовано лишь три земельных товарищества (Бекарюковское, Дёгтевское и Морозовское), то за последующие три года (1897–1899) ссуды официально оформили уже двенадцать объединений: Акимовское, Бочковское, Долгопятовское, Крейдовское, Кудимовское, Маноцкое, Марковское, Потоцкое, Трубниковское, Тютюновское, Хопёрское и Чуевское.
Такая значительная активизация сделок отражает не только общее восстановление земельного рынка в волости после преодоления аграрного кризиса, но и прямое следствие расширения практики выдачи льготных ссуд. Благодаря новым условиям предоставления кредитов КПБ банковские ссуды стали доступнее для крестьянских хозяйств. Динамика по Ольховчанскому поселению хорошо иллюстрирует эту картину.
Из двенадцати товариществ, оформивших ссуды в 1897–1899 годах, пять были образованы местными крестьянами (Долгопятовское, Кудимовское, Маноцкое, Тютюновское, Хопёрское), три — исключительно иногородними (Крейдовское, Потоцкое, Трубниковское) и четыре имели смешанный состав. Таким образом, в большинстве товариществ преобладали местные домохозяева; при этом переселенцы, стремившиеся обосноваться на Дону, составили заметную долю — около трети от общего числа объединений.
Для переселенцев из других губерний нередко веским аргументом в пользу объединения служил показательный пример «успешного соседа»: видя, что ранее обосновавшиеся земляки сумели крепко встать на ноги, приезжие смелее решались на совместные шаги — создавали товарищества и обращались за ссудой.
Подтверждением этого служит дело о ссуде, выданной Трубниковскому товариществу в 1897 году. Осматривавший участок на балке Широкой член Отделения Карташов отметил прямо в своём докладе мотивацию крестьян: «Покупаемый участок лежит между двумя товариществами — Морозовским и Бекарюковским, купившими земли года 2, 3 назад тому: они обстроились хорошо и живут безбедно. Хороший пример соседей подвинул на составление товарищества Трубникова».
Такая значительная активизация сделок отражает не только общее восстановление земельного рынка в волости после преодоления аграрного кризиса, но и прямое следствие расширения практики выдачи льготных ссуд. Благодаря новым условиям предоставления кредитов КПБ банковские ссуды стали доступнее для крестьянских хозяйств. Динамика по Ольховчанскому поселению хорошо иллюстрирует эту картину.
Из двенадцати товариществ, оформивших ссуды в 1897–1899 годах, пять были образованы местными крестьянами (Долгопятовское, Кудимовское, Маноцкое, Тютюновское, Хопёрское), три — исключительно иногородними (Крейдовское, Потоцкое, Трубниковское) и четыре имели смешанный состав. Таким образом, в большинстве товариществ преобладали местные домохозяева; при этом переселенцы, стремившиеся обосноваться на Дону, составили заметную долю — около трети от общего числа объединений.
Для переселенцев из других губерний нередко веским аргументом в пользу объединения служил показательный пример «успешного соседа»: видя, что ранее обосновавшиеся земляки сумели крепко встать на ноги, приезжие смелее решались на совместные шаги — создавали товарищества и обращались за ссудой.
Подтверждением этого служит дело о ссуде, выданной Трубниковскому товариществу в 1897 году. Осматривавший участок на балке Широкой член Отделения Карташов отметил прямо в своём докладе мотивацию крестьян: «Покупаемый участок лежит между двумя товариществами — Морозовским и Бекарюковским, купившими земли года 2, 3 назад тому: они обстроились хорошо и живут безбедно. Хороший пример соседей подвинул на составление товарищества Трубникова».
Фрагмент документа из дела о ссуде Трубниковскому товариществу
На этом фоне большой приток иногородних переселенцев дополнительно усиливал мотивацию местного крестьянства к приобретению земли в собственность. Десятилетиями арендуя одни и те же участки, местные жители стремились оформить временное пользование в право собственности. Покупка земли через поземельный банк выступала для них одновременно инструментом защиты «своих» земель от конкуренции и способом юридического закрепления сложившегося порядка хозяйствования.
Документооборот КПБ обеспечил формирование обширной источниковой базы, на основе которой можно строить выводы о социальной структуре и хозяйственных возможностях заёмщиков. Для рассмотрения прошения в Донское отделении банка покупатели представляли пакет документов, включавший заявление о ссуде, проект условия купли-продажи с задаточной распиской, обязательство о круговой поруке, посемейные и имущественные списки, доверенность на уполномоченных, подписку продавца об отсутствии скрытых арендных договоров, межевой план и окладной лист о повинностях.
Для анализа социальной структуры заёмщиков особую ценность имеют посемейные и имущественные списки, служащие основным источником сведений о составе и имущественном положении членов товарищества. Они раскрывают, как механизм круговой поруки определял состав объединений. Поскольку ответственность носила солидарный характер, невыплата долга одним из членов товарищества ложилась дополнительным бременем на остальных. Именно поэтому крестьяне нередко формировали товарищества на основе близкородственных связей: такие группы фактически выступали надёжной гарантией исполнения обязательств перед банком.
Это подтверждается данными посемейных списков, отражавших состав семьи и степень родства, а также имущественными списками, в которых отмечалось количество скота, инвентаря и факты совместного ведения хозяйства несколькими семьями. Опора на родственные связи стала характерной чертой первых местных товариществ.
Так, в Хопёрском товариществе из 12 домохозяев семь глав семей носили фамилию Кибасов: Конон, Елисей, Семён, Николай, Егор, Иван и Фёдор, — что наглядно демонстрирует значимость родственных связей при формировании объединений для получения ссуды в КПБ. Аналогичная структура прослеживалась в Тютюновском и Долгопятовском товариществах, основу которых составляли родственные группы семей Дорошенко, Лебеденко, Шевченко, Епишовых и Курдуповых.
В Акимовском товариществе большинство составляли кровные родственники: шесть семей Мамыркиных, три брата Саранчук, три семьи Коробкиных и две — Самаревых. Ещё родовая консолидация проявилась в Марковском товариществе, фактически представлявшем собой союз четырёх семейных кланов: четырёх братьев Кривенко, трёх Нечипуренко, двух Коваленко и двух Поповых.
Важно подчеркнуть, что первые товарищества не были союзами бедняков — это альянсы крепких хозяев, объединявших капиталы и ресурсы для соответствия требованиям банка. Совместные сбережения 5–10 семей позволяли сформировать необходимый задаток, а концентрация «живого» и «мёртвого» инвентаря давала возможность обрабатывать землю эффективнее и без использования наёмного труда, сохраняя экономическую самостоятельность хозяйств.
Банковские сотрудники, осматривая хозяйства, прежде всего оценивали, насколько крестьяне обеспечены инвентарём — и живым, и мёртвым. Для банка это был главный критерий: если инвентарь был, значит, риск признавался минимальным. Считалось, что такие крестьяне реально смогут обрабатывать купленные две сотни десятин и зарабатывать достаточно, чтобы выплачивать долг на протяжении 55 лет.
Так, в Бочковском товариществе в 10 дворах насчитывалось 90 голов рабочего скота — лошадей и волов, — а также 44 коровы и 76 овец. Материальная база хозяйства выглядела не менее внушительно: 15 плугов, 79 борон, 6 веялок, 2 жнейки, 32 арбы и 20 бричек.
Сопоставимыми ресурсами располагали и другие товарищества. В Долгопятовском на 21 двор было 85 волов и 38 лошадей, 78 коров и 129 овец. Маноцкое товарищество в 14 дворов имело в своём хозяйстве 86 волов, 22 лошади, 80 коров и 157 овец. Кудимовское товарищество из 14 дворов располагало 53 волами, 38 лошадьми, 62 коровами и 64 овцами.
Для анализа социальной структуры заёмщиков особую ценность имеют посемейные и имущественные списки, служащие основным источником сведений о составе и имущественном положении членов товарищества. Они раскрывают, как механизм круговой поруки определял состав объединений. Поскольку ответственность носила солидарный характер, невыплата долга одним из членов товарищества ложилась дополнительным бременем на остальных. Именно поэтому крестьяне нередко формировали товарищества на основе близкородственных связей: такие группы фактически выступали надёжной гарантией исполнения обязательств перед банком.
Это подтверждается данными посемейных списков, отражавших состав семьи и степень родства, а также имущественными списками, в которых отмечалось количество скота, инвентаря и факты совместного ведения хозяйства несколькими семьями. Опора на родственные связи стала характерной чертой первых местных товариществ.
Так, в Хопёрском товариществе из 12 домохозяев семь глав семей носили фамилию Кибасов: Конон, Елисей, Семён, Николай, Егор, Иван и Фёдор, — что наглядно демонстрирует значимость родственных связей при формировании объединений для получения ссуды в КПБ. Аналогичная структура прослеживалась в Тютюновском и Долгопятовском товариществах, основу которых составляли родственные группы семей Дорошенко, Лебеденко, Шевченко, Епишовых и Курдуповых.
В Акимовском товариществе большинство составляли кровные родственники: шесть семей Мамыркиных, три брата Саранчук, три семьи Коробкиных и две — Самаревых. Ещё родовая консолидация проявилась в Марковском товариществе, фактически представлявшем собой союз четырёх семейных кланов: четырёх братьев Кривенко, трёх Нечипуренко, двух Коваленко и двух Поповых.
Важно подчеркнуть, что первые товарищества не были союзами бедняков — это альянсы крепких хозяев, объединявших капиталы и ресурсы для соответствия требованиям банка. Совместные сбережения 5–10 семей позволяли сформировать необходимый задаток, а концентрация «живого» и «мёртвого» инвентаря давала возможность обрабатывать землю эффективнее и без использования наёмного труда, сохраняя экономическую самостоятельность хозяйств.
Банковские сотрудники, осматривая хозяйства, прежде всего оценивали, насколько крестьяне обеспечены инвентарём — и живым, и мёртвым. Для банка это был главный критерий: если инвентарь был, значит, риск признавался минимальным. Считалось, что такие крестьяне реально смогут обрабатывать купленные две сотни десятин и зарабатывать достаточно, чтобы выплачивать долг на протяжении 55 лет.
Так, в Бочковском товариществе в 10 дворах насчитывалось 90 голов рабочего скота — лошадей и волов, — а также 44 коровы и 76 овец. Материальная база хозяйства выглядела не менее внушительно: 15 плугов, 79 борон, 6 веялок, 2 жнейки, 32 арбы и 20 бричек.
Сопоставимыми ресурсами располагали и другие товарищества. В Долгопятовском на 21 двор было 85 волов и 38 лошадей, 78 коров и 129 овец. Маноцкое товарищество в 14 дворов имело в своём хозяйстве 86 волов, 22 лошади, 80 коров и 157 овец. Кудимовское товарищество из 14 дворов располагало 53 волами, 38 лошадьми, 62 коровами и 64 овцами.
Массовое создание товариществ в 1897–1899 годах привело к тому, что к началу нового столетия активность сделок при участии ссуд КПБ исчерпала предложение мелких и средних срочных участков в районе посёлков Ольховчик и Павловский. К 1900 году в залоге у банка уже находилось около 2 883 десятин земли, приобретённой 15 товариществами в период с 1885 по 1899 год. Суммарный объём выданных ссуд составил более 155 тысяч рублей.
Часть оставшегося земельного фонда по‑прежнему удерживалась узким кругом владельцев из числа казачьей старшины и чиновников (Зеленковы, Петровские, Гривин, Тюрморезовы и др.). Их хозяйственная модель имела рентный характер: владельцы предпочитали сдавать землю в долгосрочную аренду местным крестьянам, ориентируясь на стабильный доход.
Подтверждением стратегии служат данные банковских оценщиков: в докладах при осмотре участков они регулярно отмечали долгосрочные арендные сделки. Так, в 1890‑х годах войсковой старшина Гривин сдавал 400 десятин при балке Лысая Гора по ставке 2 рубля за десятину. Тюрморезов предоставлял два участка — 300 и 160 десятин — по той же ставке. Срок аренды составлял 5–6 лет, а распашка допускалась не более чем на ½–⅔ площади участка.
При этом некоторые владельцы земли допускали субаренду. Крупный арендатор, получив массив по долгосрочному контракту, пересдавал его часть мелким крестьянам в погодную аренду по более высокой ставке. Показателен пример Зеленкова, который сдавал крестьянину Назаренко 150 десятин из расчёта 6 рублей 25 копеек за десятину в год, а Назаренко, обрабатывая за свой счёт только твёрдую землю и толоку, мягкую землю сдавал в погодную аренду уже по 8 рублей.
Это свидетельствует о том, что казачья элита не стремилась расставаться с землёй: сохраняя право собственности, владельцы извлекали максимальную выгоду из земли, перекладывая риски хозяйствования на арендаторов и удерживая контроль над земельным активом.
В отличие от казачьей старшины, ориентированной на рентную эксплуатацию земли, иной хозяйственной модели придерживался потомственный почётный гражданин, мировой судья Михаил Михайлович Жеребцов, контролировавший значительную часть оставшегося земельного фонда. Он унаследовал крупное имение от своего отца — купца 1‑й гильдии Михаила Ильича Жеребцова. Именно М. И. Жеребцов уже к 1870‑м годам фактически монополизировал лучшие земельные массивы в районе, выстраивая систему, ориентированную на масштабные хозяйственные обороты и рыночную реализацию продукции.
Архивные документы, а в частности, «Реестр чиновникам, коих участки проектируемы из довольствия посёлков Ольховчик и Павловский» — определённо указывают, что Жеребцов выступал не просто как арендатор и доверенное лицо, но финансировал работы по межеванию. В своих сообщениях Межевой комиссии чиновники (коллежский асессор И. Марченков, хорунжие К. Персиянов, И. Золотарёв, И. Сычёв и др.) писали: «Средства к отмежеванию моего участка по условиям договора… обязан дать зарайский купец 1 й гильдии господин Жеребцов, арендующий у меня участок».
Часть оставшегося земельного фонда по‑прежнему удерживалась узким кругом владельцев из числа казачьей старшины и чиновников (Зеленковы, Петровские, Гривин, Тюрморезовы и др.). Их хозяйственная модель имела рентный характер: владельцы предпочитали сдавать землю в долгосрочную аренду местным крестьянам, ориентируясь на стабильный доход.
Подтверждением стратегии служат данные банковских оценщиков: в докладах при осмотре участков они регулярно отмечали долгосрочные арендные сделки. Так, в 1890‑х годах войсковой старшина Гривин сдавал 400 десятин при балке Лысая Гора по ставке 2 рубля за десятину. Тюрморезов предоставлял два участка — 300 и 160 десятин — по той же ставке. Срок аренды составлял 5–6 лет, а распашка допускалась не более чем на ½–⅔ площади участка.
При этом некоторые владельцы земли допускали субаренду. Крупный арендатор, получив массив по долгосрочному контракту, пересдавал его часть мелким крестьянам в погодную аренду по более высокой ставке. Показателен пример Зеленкова, который сдавал крестьянину Назаренко 150 десятин из расчёта 6 рублей 25 копеек за десятину в год, а Назаренко, обрабатывая за свой счёт только твёрдую землю и толоку, мягкую землю сдавал в погодную аренду уже по 8 рублей.
Это свидетельствует о том, что казачья элита не стремилась расставаться с землёй: сохраняя право собственности, владельцы извлекали максимальную выгоду из земли, перекладывая риски хозяйствования на арендаторов и удерживая контроль над земельным активом.
В отличие от казачьей старшины, ориентированной на рентную эксплуатацию земли, иной хозяйственной модели придерживался потомственный почётный гражданин, мировой судья Михаил Михайлович Жеребцов, контролировавший значительную часть оставшегося земельного фонда. Он унаследовал крупное имение от своего отца — купца 1‑й гильдии Михаила Ильича Жеребцова. Именно М. И. Жеребцов уже к 1870‑м годам фактически монополизировал лучшие земельные массивы в районе, выстраивая систему, ориентированную на масштабные хозяйственные обороты и рыночную реализацию продукции.
Архивные документы, а в частности, «Реестр чиновникам, коих участки проектируемы из довольствия посёлков Ольховчик и Павловский» — определённо указывают, что Жеребцов выступал не просто как арендатор и доверенное лицо, но финансировал работы по межеванию. В своих сообщениях Межевой комиссии чиновники (коллежский асессор И. Марченков, хорунжие К. Персиянов, И. Золотарёв, И. Сычёв и др.) писали: «Средства к отмежеванию моего участка по условиям договора… обязан дать зарайский купец 1 й гильдии господин Жеребцов, арендующий у меня участок».
Фрагмент копии архивного дела
После перевода срочных участков в потомственную собственность Михаил Ильич Жеребцов начал активно скупать лучшие участки у своих бывших арендодателей, сконцентрировав к 1886 году в своей собственности более 6879 десятин земли в Попово-Иловайской (ныне Кашарский район), Дегтевской, Греково-Степановской волостях, из них более 2000 десятин только в районе Ольховчика и Павловского.
После смерти отца в 1893 году, Михаил Михайлович Жеребцов, видимо, не имел желания или возможности продолжать масштабное товарное хозяйство. Как отмечали оценщики Крестьянского банка, «…до 1897 г. Жеребцов лично занимался хозяйством», но затем резко сменил стратегию, – его земли начали сдаваться в краткосрочную «погодную» аренду местным крестьянам. Сначала это были мелкие участки по 2–3 десятины «на одно лето» по цене 3 рубля 50 копеек за десятину.
К 1899–1900 годам краткосрочная аренда сменилась прямыми контрактами с правом распашки всей площади участка по 4 рубля 50 копеек за десятину и первыми продажами земли. Так, в 1899 году М. М. Жеребцов продал 833 десятины Жеребцовскому товариществу из 112 домохозяев крестьян сл. Дёгтево, тем самым показав, что эпоха земельной монополии Жеребцовых подходит к концу.
Скоропостижная смерть Михаила Михайловича Жеребцова в январе 1900 года лишь ускорила процесс: наследники — вдова Александра Яковлевна Жеребцова и их дети, приступили к массовой ликвидации земельных активов на территории Греково Степановской и Дегтевской волостей.
Распад крупного частного землевладения, десятилетиями определявшего хозяйственный уклад округи, стал переломным моментом: он открывал перед местными крестьянами шанс изменить структуру своего землевладения. Крестьяне ясно осознавали, что земли Жеребцова рано или поздно будут выставлены на продажу, и заранее готовились к торгам. Опасность виделась предельно отчётливо: лучшие участки могли уйти к иногородним покупателям или земельным спекулянтам, действовавшим быстро и агрессивно.
Угрозу, которую несли с собой скупщики, с горечью отмечали современники: «Много появилось скупщиков земельных участков со специальной целью перепродавать их с большими барышами и наживаться… Скупщик налетает с размаху, как коршун, переплачивает, закрепляет землю за собой и тут же заявляет иногда крестьянам, что готов уступить им покупку, если они дадут ему известную наддачу».
Ответом на эту угрозу стала массовая консолидация крестьянских сил. Первым показательным примером служит Гордеевское товарищество, образовавшееся в 1900 году. Ключевой особенностью сделки стала её масштабность: крестьяне экстренно объединили средства, чтобы выкупить у вдовы есаула Павлы Яковлевны Кумшацкой земли, смежные с их крестьянскими наделами. В покупке участвовали 92 из 102 домохозяев посёлка Павловского: практически всё население общины оказалось вовлечено в сделку.
Как прямо указывал в своём докладе непременный член отделения Г. Семёнов: «Крестьяне покупщики, кроме надельной земли, другой не имеют, и настоящая покупка вызвана крайнею необходимостью: если они упустят эту и смежную землю, принадлежащую нескольким совладельцам, то им придётся в недалёком будущем выселяться куда-нибудь».
После смерти отца в 1893 году, Михаил Михайлович Жеребцов, видимо, не имел желания или возможности продолжать масштабное товарное хозяйство. Как отмечали оценщики Крестьянского банка, «…до 1897 г. Жеребцов лично занимался хозяйством», но затем резко сменил стратегию, – его земли начали сдаваться в краткосрочную «погодную» аренду местным крестьянам. Сначала это были мелкие участки по 2–3 десятины «на одно лето» по цене 3 рубля 50 копеек за десятину.
К 1899–1900 годам краткосрочная аренда сменилась прямыми контрактами с правом распашки всей площади участка по 4 рубля 50 копеек за десятину и первыми продажами земли. Так, в 1899 году М. М. Жеребцов продал 833 десятины Жеребцовскому товариществу из 112 домохозяев крестьян сл. Дёгтево, тем самым показав, что эпоха земельной монополии Жеребцовых подходит к концу.
Скоропостижная смерть Михаила Михайловича Жеребцова в январе 1900 года лишь ускорила процесс: наследники — вдова Александра Яковлевна Жеребцова и их дети, приступили к массовой ликвидации земельных активов на территории Греково Степановской и Дегтевской волостей.
Распад крупного частного землевладения, десятилетиями определявшего хозяйственный уклад округи, стал переломным моментом: он открывал перед местными крестьянами шанс изменить структуру своего землевладения. Крестьяне ясно осознавали, что земли Жеребцова рано или поздно будут выставлены на продажу, и заранее готовились к торгам. Опасность виделась предельно отчётливо: лучшие участки могли уйти к иногородним покупателям или земельным спекулянтам, действовавшим быстро и агрессивно.
Угрозу, которую несли с собой скупщики, с горечью отмечали современники: «Много появилось скупщиков земельных участков со специальной целью перепродавать их с большими барышами и наживаться… Скупщик налетает с размаху, как коршун, переплачивает, закрепляет землю за собой и тут же заявляет иногда крестьянам, что готов уступить им покупку, если они дадут ему известную наддачу».
Ответом на эту угрозу стала массовая консолидация крестьянских сил. Первым показательным примером служит Гордеевское товарищество, образовавшееся в 1900 году. Ключевой особенностью сделки стала её масштабность: крестьяне экстренно объединили средства, чтобы выкупить у вдовы есаула Павлы Яковлевны Кумшацкой земли, смежные с их крестьянскими наделами. В покупке участвовали 92 из 102 домохозяев посёлка Павловского: практически всё население общины оказалось вовлечено в сделку.
Как прямо указывал в своём докладе непременный член отделения Г. Семёнов: «Крестьяне покупщики, кроме надельной земли, другой не имеют, и настоящая покупка вызвана крайнею необходимостью: если они упустят эту и смежную землю, принадлежащую нескольким совладельцам, то им придётся в недалёком будущем выселяться куда-нибудь».
Фрагмент копии архивного дела о выдаче ссуды Гордеевскому товариществу
Эта покупка послужила своего рода «репетицией» перед ожидаемым разделом основного имения Жеребцовых и продемонстрировала способность крестьянского сообщества мобилизоваться и действовать сообща в условиях острой конкуренции за землю.
Поступление на рынок в 1901 году крупных земельных участков наследников Жеребцова спровоцировало образование новых товариществ. Теперь в сделках участвовали уже не узкие родственные группы или небольшие переселенческие объединения по 10–20 дворов, а целые сельские общества. Скупщики могли перебить цену у небольшой группы крестьян, но не у сотни дворов, действующих согласованно, — и эта разница фактически меняла баланс сил на земельном рынке.
Масштаб сделок оказался настолько значительным, что Донское отделение банка командировало сразу двух ведущих специалистов — непременного члена К. В. Тарановского и чиновника особых поручений Переселенческого управления С. В. Резниченко. За несколько дней они провели полевой осмотр и оценку всей покупаемой земли, тем самым обеспечив соответствие сделок требованиям Устава Банка.
Наследники продали крестьянским товариществам четыре крупных участка земли: Ганжинскому, Закаляевскому, Ольховчинскому и Ново Александровскому. Общая площадь этих четырёх сделок — около 2120 десятин удобной земли — почти равнялась объёму земельных приобретений всех товариществ за предшествующие 15 лет.
Крестьянам двух посёлков пришлось консолидировать капиталы практически всех хозяйств. Мобилизация средств носила тотальный характер: для формирования существенных задатков в состав товариществ включали даже местных торговцев. Это вызывало резкое недовольство непременного члена отделения Тарановского, который с раздражением отмечал: «…все упомянутые лавочники… не желательны в товариществе, составившемся исключительно из мелких землепашцев…» — и требовал их исключения, отмечая, что лавочники ведут хозяйство «исключительно при помощи наёмных рабочих», а их образ жизни не имеет ничего общего с интересами крестьян.
Залогом успешного приобретения планируемых участков земли служила не только массовость крестьянских групп, но и грамотно выстроенные юридические механизмы. Представители общин заблаговременно заключали с владельцами предварительные соглашения, которые существенно ограничивали свободу продавца и не позволяли земле уйти в чужие руки.
Эта практика опиралась на три ключевых элемента. Во первых, заключение долгосрочных арендных договоров с обязательным пунктом о преимущественном праве выкупа по цене любого стороннего предложения. Так, будущие члены Рыбалкинского товарищества пользовались участком на протяжении 16 лет, а в 1899 году заключили с его владельцем четырёхлетний контракт именно с таким условием. Члены Закаляевского товарищества арендовали землю у Жеребцова с 1897 года и к 1899 году уже фактически контролировали её, намеренно оставив 90 десятин целины нераспаханной, чтобы не истощить почву до перехода в собственность.
Во вторых, внесение значительного задатка с нотариальным заверением «проекта условия», что юридически связывало руки продавцу. В третьих, досрочный ввод во владение по предварительному соглашению с наследниками: крестьяне начинали обрабатывать землю и уплачивать проценты по залогу Донского Земельного банка (где была заложена земля Жеребцовых) за год до одобрения ссуды Крестьянским банком. Именно так поступили Ольховчинское и Ново Александровское товарищества, вступившие во владение массивами 1 сентября 1900 года, хотя ссуда КПБ была одобрена лишь в мае–июле 1901-го. В случае срыва сделки они были обязаны выплатить наследникам штраф задним числом: по 5 рублей за каждую распаханную и по 2 рубля 50 копеек за нераспаханную десятину (причём платежи, уже внесённые в Донской Земельный банк, шли в счёт этого штрафа).
Все три приёма работали в комплексе: аренда лишала спекулянта возможности перехватить участок, задаток делал срыв сделки убыточным для продавца, а досрочное владение давало крестьянам фактический контроль над землёй до окончательного оформления.
ПРОДОЛЖЕНИЕ...
Поступление на рынок в 1901 году крупных земельных участков наследников Жеребцова спровоцировало образование новых товариществ. Теперь в сделках участвовали уже не узкие родственные группы или небольшие переселенческие объединения по 10–20 дворов, а целые сельские общества. Скупщики могли перебить цену у небольшой группы крестьян, но не у сотни дворов, действующих согласованно, — и эта разница фактически меняла баланс сил на земельном рынке.
Масштаб сделок оказался настолько значительным, что Донское отделение банка командировало сразу двух ведущих специалистов — непременного члена К. В. Тарановского и чиновника особых поручений Переселенческого управления С. В. Резниченко. За несколько дней они провели полевой осмотр и оценку всей покупаемой земли, тем самым обеспечив соответствие сделок требованиям Устава Банка.
Наследники продали крестьянским товариществам четыре крупных участка земли: Ганжинскому, Закаляевскому, Ольховчинскому и Ново Александровскому. Общая площадь этих четырёх сделок — около 2120 десятин удобной земли — почти равнялась объёму земельных приобретений всех товариществ за предшествующие 15 лет.
Крестьянам двух посёлков пришлось консолидировать капиталы практически всех хозяйств. Мобилизация средств носила тотальный характер: для формирования существенных задатков в состав товариществ включали даже местных торговцев. Это вызывало резкое недовольство непременного члена отделения Тарановского, который с раздражением отмечал: «…все упомянутые лавочники… не желательны в товариществе, составившемся исключительно из мелких землепашцев…» — и требовал их исключения, отмечая, что лавочники ведут хозяйство «исключительно при помощи наёмных рабочих», а их образ жизни не имеет ничего общего с интересами крестьян.
Залогом успешного приобретения планируемых участков земли служила не только массовость крестьянских групп, но и грамотно выстроенные юридические механизмы. Представители общин заблаговременно заключали с владельцами предварительные соглашения, которые существенно ограничивали свободу продавца и не позволяли земле уйти в чужие руки.
Эта практика опиралась на три ключевых элемента. Во первых, заключение долгосрочных арендных договоров с обязательным пунктом о преимущественном праве выкупа по цене любого стороннего предложения. Так, будущие члены Рыбалкинского товарищества пользовались участком на протяжении 16 лет, а в 1899 году заключили с его владельцем четырёхлетний контракт именно с таким условием. Члены Закаляевского товарищества арендовали землю у Жеребцова с 1897 года и к 1899 году уже фактически контролировали её, намеренно оставив 90 десятин целины нераспаханной, чтобы не истощить почву до перехода в собственность.
Во вторых, внесение значительного задатка с нотариальным заверением «проекта условия», что юридически связывало руки продавцу. В третьих, досрочный ввод во владение по предварительному соглашению с наследниками: крестьяне начинали обрабатывать землю и уплачивать проценты по залогу Донского Земельного банка (где была заложена земля Жеребцовых) за год до одобрения ссуды Крестьянским банком. Именно так поступили Ольховчинское и Ново Александровское товарищества, вступившие во владение массивами 1 сентября 1900 года, хотя ссуда КПБ была одобрена лишь в мае–июле 1901-го. В случае срыва сделки они были обязаны выплатить наследникам штраф задним числом: по 5 рублей за каждую распаханную и по 2 рубля 50 копеек за нераспаханную десятину (причём платежи, уже внесённые в Донской Земельный банк, шли в счёт этого штрафа).
Все три приёма работали в комплексе: аренда лишала спекулянта возможности перехватить участок, задаток делал срыв сделки убыточным для продавца, а досрочное владение давало крестьянам фактический контроль над землёй до окончательного оформления.
ПРОДОЛЖЕНИЕ...
Нет комментариев