Исторические источники гласят…

«Чукчи – единственный народ Крайнего Севера, воевавший с Российской империей и одержавший победу. Первыми колонизаторами тех мест стали казаки атамана Семёна Дежнёва. В 1649 году они построили Анадырский острог. Воинственные северяне не захотели мирно соседствовать с русскими, а уж тем более – выплачивать налоги в имперскую казну. Война началась в 1727 году и длилась более 30 лет. Тяжелые бои в непростых условиях, партизанские диверсии, хитроумные засады, а также массовые самоубийства чукотских женщин и детей – все это заставило русские войска дрогнуть. В 1763 году армейские части империи были вынуждены покинуть Анадырский острог». Много об этом рассказывал в своих книгах русский этнограф Владимир Германович Тан-Богораз. Он ходил в экспедиции и жил в кочевьях.

Пойми их…

Эти веселые представители коренного народа любят выражение: «Ты совершенно ни на что не похож!» («Чекальван вальэгыт!»). Действительно, во фразе много смысла – «они» другие. Они называют себя: «луораветланы», что означает «настоящие люди». Возможно, еще есть значение: «люди, живущие своей жизнью», даже после того, как им обрубили крылья, еще тогда, при Советской власти. Люди с Большой земли привезли им портреты Ленина, построили дома и колхозы, переселили из яранг в общежития, интернаты, а кому повезло и новые дома. Назвали их «чукчами», да еще не забыли сложить про них анекдоты, где люди северной земли наивные и смешные, а люди с большой земли – продвинутые, и очень умные. Жители Чукотки терпеть не могут ни прозвище «чукчи», ни анекдоты.
Они другие — простые, смелые и застенчивые, угрюмые и веселые, но другие. Те, что в старинные времена расселились по берегу, на байдарках проходили через Берингов пролив. В их истории есть и нападения на эскимосов Аляски и захват в рабство женщин и детей покоренного народа. И во все времена – рыболовство и разведение оленей в глухой тундре.
Даже сегодня луораветланы живут не так, как мы, у них другая жизнь, и смерть другая. Те, кто у моря – выходят в лодках, сделанных из древесины и моржовых шкур: весной и зимой — на тюленей и нерпу, осенью и летом — на китов и моржей. Кто дальше – живут как кочевники, и обходятся оленями. Если сегодня не так, то так было вчера.
Их пища — мясо оленя, кита или тюленя, особенно в сыро-замороженном виде, еще кровь и внутренние органы тех же тюленей и оленей. Фирменный суп чукотского жителя состоит из полупереваренного в оленьем желудке мха под названием «моняло». Если б открыли в Москве ресторан – не было б отбою от клиентов. Особенно на моняло. Как настоящие гурманы, они не откажутся от моллюсков. Любят кору и листья карликовой ивы, щавель и морскую капусту. У них много деликатесов.
Яранги у них неправильной многоугольной формы, но теплые, из оленьих шкур, вывернутых мехом наружу. Издалека смотрятся здорово. Внутрь я не попал.
Если самобытность в одежде и самобытность в питании – это прошлое, то этот маленький народ смог сохранить многовековую традицию резьбы по кости, моржовому клыку и оленьему рогу, и школы шитья изделий из оленьих шкур. Таким образом еще бьется сердце этого удивительного народа. (До мастерских рукоделия — в Провидении, Эгвекиноте, Лорино, Певеке — я не доехал, но сходил в магазин «Промтовары» и раздобыл маленькие пинетки из оленьей шкуры).
Ну это так, к слову...
Они действительно равнодушны к смерти, ибо исторически смерть луораветлана должна быть легкой и незатейливой. В былые времена чукотские мужчины и женщины носили при себе ножи (не исключалось самоубийство, ибо пленников завоевателей, скажем, коряков, ждала судьба рабов, а это считалось хуже смерти). Воины, раненые в бою, просили своих победителей о смерти. Старики, чтобы не мешать молодым, нередко досрочно прекращали свой жизненный путь.
Возможно, это связано с тем, что северный народ когда-то верил в легенду о 5 жизнях у каждого человека. В этом случае понятно, какое ритуальное значение они придают танцам, отображающим поведение людей, птиц и зверей. Полет журавля, бег оленя, взгляд ворона, парение чайки, плавание уток, высматривание охотника из засады — это их перевоплощения.
У них свои праздники. Осенью — день убоя оленей. Весной — день рогов. Зимой — жертвоприношение звезде Альтаир. А еще есть такие, по велению души: кормление огня, поминки по умершим, обетные служения и жертвоприношения после охоты, праздник кита, праздник лодки.

Прощание с Чукоткой

Лирический герой чукотского писателя Юрия Рытхэу (писатель сам из семьи охотника-зверобоя) однажды скажет:
«Я жил в этом мире с детства, и беспредельность пространств как-то не волновала меня: я считал, что мир таким и должен быть. Между небом и землей не было четкого разграничения, как между сушей и океаном… Потом только я узнал и почувствовал ограниченность пространства, горизонт, закрытый деревьями, задымленное небо над городами, сквозь которое никогда не пробивается звездный свет, застланный множеством искусственных огней, затмевающих Млечный Путь».

Уезжая с Чукотки, оставляешь свое сердце...

Я ощутил это на себе.
Значит, на одного луораветлана на Чукотке стало больше?
И из окна уазика в последний раз я посмотрел на поселок (не знал, что все жители тоже вскоре тоже посмотрят на свой поселок в последний раз – «Беринговского» больше нет и никогда не будет),. Мы ехали и я засматривался на склоны гор — представлял, как в белых полях стоят яранги – «тёмные пятнышки, повисшие между небом и землей», как напишет Рытхэу, и в одной из них сидят люди, которые зачем-то тряслись со мной в кузове грузовика — Василий (тёзка крановщика) и Акулина. Я слышал звуки бубна, выкрики погонщиков оленьих и собачьих упряжек, и жаркое дыхание бегунов по сугробам. Фраза: «Чекальван вальэгыт!» возвращалась всякий раз из-за небытия.
Да, я точно помню, что разглядел только четыре цвета, мне не хватало пятого – цвета шкуры оленя.

Послесловие

Чукотка уходит. Нет, не в прошлое, и не в будущее. Уходит неизвестно куда. Может, кому-то известно, — мне нет. Позади у народов Севера столетия промыслов и традиций. Впереди столетия забвения. Только закрадывается мысль. Волей или неволей, но получилось так, что они пожертвовали собой — они бросили все и приняли правила игры людей с «большой земли». Но игра то им не подошла.
А теперь скажу вот о чем: я тогда заметил одну ярангу, да, там, вдалеке, и вокруг бегали дети, – я точно знаю, что с той яранги начнется новая жизнь этого народа, непременно начнется.