Бури и ледяные ливни, дни, похожие на сумерки, грязь в усадьбе, усеянная мелкой жёлтой листвой акаций, необозримые пашни и озими вокруг Дурновки и без конца идущие над ними тучи опять томили ненавистью к этой проклятой стране, где восемь месяцев метели, а четыре — дожди, где за нуждой приходится идти на варок или в вишенник.

Когда завернуло ненастье, пришлось гостиную забить наглухо и перебраться в зал, чтоб уже всю зиму и ночевать в нём, и обедать, и курить, и проводить долгие вечера за тусклой кухонной лампочкой, шагая из угла в угол в картузе и чуйке, едва спасавших от холода и ветра, дувшего в щели. Иногда оказывалось, что забыли запастись керосином, и Кузьма проводил сумерки без огня, а вечером зажигал какой-нибудь огарок только для того, чтобы поужинать картофельной похлëбкой и тёплой пшëнной кашей, что молча, с строгим лицом подавала Молодая.
«Куда бы поехать?» — думал он порою.
Соседей поблизости было всего только трое: старуха-княжна Шахова, которая не принимала даже предводителя дворянства, считая его невоспитанным; отставной жандарм Закржевский, геморроидально-злой человек, который и на порог не пустил бы к себе; и, наконец, мелкопоместный дворянин Басов, живший в избе, женившийся на простой бабе, говоривший только о хомутах и скотине. Отец Пётр, священник из Колодезей, куда Дурновка была приходом, посетил раз Кузьму, но вести знакомство не возымел охоты ни тот, ни другой. Кузьма угостил священника только чаем — священник резко и неловко захохотал, увидев на столе самовар. «Самоварчик? Отлично? Вы, я вижу, не тароваты на угощенье!» И хохот совсем не шёл к нему: точно другой кто-то хохотал за этого высокого, худого человека с большими лопатками и чёрными крупными волосами, с бегающим взглядом.
Не часто бывал Кузьма и у брата. А тот приезжал только тогда, когда был чем-нибудь расстроен. И одиночество было так безнадёжно, что порою Кузьма называл себя Дрейфусом на Чертовом острове. Сравнивал он себя и с Серым. Ах, ведь и он, подобно Серому, нищ, слабоволен, всю жизнь ждал каких-то счастливых дней для работы!
По первому снегу Серый куда-то ушёл и пропадал с неделю. Явился домой сумрачный.
— Ай опять к Русанову ходил? — спросили соседи.
— Ходил, — ответил Серый.
— Зачем?
— Уговаривали наняться.
— Так. Не согласился?
— Дурей их не был до веку и не буду!
И Серый, не снимая шапки, опять надолго засел на лавку. И в сумерки тоскливо становилось на душе при взгляде на его избу. В сумерки за широким снежным логом скучно чернела Дурновка, её риги и лозинки на задворках. Но темнело и — загорались огоньки, казалось, что в избах мирно, уютно. И неприятно чернела только тёмная изба Серого. Она была глуха, мертва. Кузьма уже знал: если войдëшь в её тёмные полураскрытые сени, почувствуешь себя на пороге почти звериного жилья — пахнет снегом, в дыры крыши видно сумрачное небо, ветер шуршит навозом и хворостом, кое-как накиданным на стропила;найдëшь ощупью покосившуюся стену и отворишь дверь, встретишь холод, тьму, чуть мерцающее во тьме мëрзлое окошечко… Никого не видно, но угадываешь: хозяин на лавке, — угольком краснеет его трубка; хозяйка — смирная, молчаливая, с придурью баба — тихонько покачивает повизгивающую люльку, где болтается бледный, сонный от голода рахитик. Детишки забились на чуть тёплую печку и что-то шёпотом рассказывают друг другу. В гнилой соломе под нарами шуршат, возятся коза и поросёнок — большие друзья. Страшно разогнуться, чтобы не удариться головой о потолок. Повëртываешься тоже с опаской: от порога до противоположной стены всего пять шагов.
— Ктой-то? — раздаётся из темноты негромкий голос.
— Я.
— Никак, Кузьма Ильич?
— Он самый.
Серый подвигается, опрастывает место на лавке. Кузьма садится, закуривает. Понемногу начинается разговор. Угнетённый темнотой, Серый прост, грустен, сознаётся в своих слабостях. Голос его порою дрожит…
ИВАН БУНИН
⚜
"ДЕРЕВНЯ"