«И поет мне в землянке гармонь…». Ко дню рождения советского поэта Алексея Суркова (1899 - 1983).
Поздняя осень 1941 года… Наверное, самое сложное и страшное время Великой Отечественной - враг под Москвой, победоносные битвы ещё впереди, наши войска держат жёсткую оборону. Военкор газеты «Красноармейская правда» поэт Алексей Сурков среди прочих корреспондентов прибыл в штаб 9-й Гвардейской дивизии для освещения боевых событий. Сразу по прибытии оказалось, что командный пункт окружен танковой дивизией Вермахта, а к деревне плотным кольцом подходит вражеская пехота. Командиры и журналисты готовились к своему последнему бою - было очевидно, что силы неравны. Малочисленной бригаде чудом удалось выбраться из окружения и под миномётный обстрел переправиться по тонкому льду на другой берег Истры.
Тонкая шинель Алексея Суркова оказалась посеченной десятками осколков, тем не менее, хозяина своего спасла – на нем не было ни царапины. Поэт сказал: «Дальше штаба полка не сделал ни шага. Ни единого… А до смерти — четыре шага». Не спавшие четыре дня штабисты и газетчики обосновались во временной землянке, но сон не шёл, репортажи тоже не писались – кто-то начал играть на гармони, остальные запели. А Алексей Сурков сделал набросок своего самого известного стихотворения, хотя даже публиковать его не собирался – это было письмо жене Софье Антоновне, с надписью «Тебе, солнышко моё!». Сложенное солдатским треугольником письмо отправилось к адресату, в эвакуацию, в далекий Чистополь.
Письмо А. Суркова жене
Источник: История РФ
В феврале 1942 года в редакцию московской газеты «Фронтовая правда», для которой Сурков тоже писал репортажи, зашёл композитор Константин Листов – он искал тексты для военных песен. Поэт вспомнил своё недавнее стихотворение и решил поделиться личным – переписал строки на вырванный из блокнота листок и отдал композитору. Почему-то был уверен, что песни не получится: стихи должны звать к победе, а тут «бьется в тесной землянке огонь»…
Через несколько дней Листов вновь объявился в редакции и, взяв гитару у фотокорреспондента Михаила Савина, исполнил свою новую песню, названную им «В землянке». Мелодия оказалась настолько простой и задушевной, что вскоре песню запели все сотрудники боевого листка. Ноты и текст сотрудники редакции решили передать для более масштабной публикации в газету «Комсомольская правда» - 25 марта стихи прочли почти полмиллиона советских читателей. Песня пришла на фронт, оказалось, что именно такую песню ждали, её пели и солдаты и генералы, а в апреле 1942 года «Землянку» перед бойцами 2-го Гвардейского кавалерийского корпуса впервые исполнила знаменитая Лидия Русланова.
Песня сразу же стала народной и зажила собственной жизнью: её дополняли и переделывали, писались ответные песни бойцу от любимой и лирические песни-диалоги. Дочь поэта Наталья Суркова впоследствии вспоминала, что её отец во время праздничного застолья как-то сказал: «Люди поют: „Мне в холодной землянке тепло от твоей негасимой любви“, – а у меня написано – “от моей“!» На это Софья Антоновна ответила ему: «Вот, Алёшенька, народ тебя и поправил»…
Военкоры на привале. Слева направо Алексей Сурков, Константин Симонов, Евгений Кригер. Фото П. Трошкина. Июль 1941. Источник: Ярославия
Триумфальный фронтовой путь песни попытались прервать: уже летом 1942 года на неё был наложен неофициальный запрет: текст исчез из газетных подборок, пропали грампластинки с записью, а создатель стихов предстал пред бестрепетным цензурным оком. Потребовали от поэта всего ничего: убрать «упаднические» строки «до тебя мне дойти нелегко, а до смерти – четыре шага». Сурков наотрез отказался. Сразу же после отказа сделать «правильные выводы» Главное политическое управление запретило трансляцию песни и по фронтовому радио. Сохранилось письмо Алексею Суркову от гвардейцев-танкистов: «Да напишите вы этим людям, что до смерти четыре тысячи английских миль, а нам оставьте так – мы-то знаем, сколько шагов до нее на самом деле».
По требованию властей оптимистичные изменения всё же были внесены сторонними исполнителями, но, как и следовало ожидать, не прижились, вызвав бурю негодования у возмущенных таким самоуправством фронтовиков. О запрете, правда, скоро «забыли», «Землянка» в исполнении Лидии Руслановой победно прозвучала у стен поверженного Рейхстага и у Бранденбургских ворот.
Константин Симонов посвятил Алексею Суркову одно из своих самых проникновенных стихотворений периода Великой Отечественной войны «Ты помнишь, Алёша, дороги Смоленщины», созданное им в 1941 году. О творчестве Алексея Суркова Симонов отозвался кратко и убедительно: «Да, вот так и надо писать о войне, без барабанов, литавр, писать по-честному, как о жестоком, тяжком и страшном труде, без которого не прорваться к победе».
Памятный знак, установленный на месте землянки, в которой в ноябре 1941 года фронтовой корреспондент и поэт Алексей Сурков написал стихи, впоследствии ставшие словами песни «В землянке». Деревня Кашино, Истринский район, Московская область
Бьётся в тесной печурке огонь
Бьется в тесной печурке огонь,
На поленьях смола, как слеза,
И поет мне в землянке гармонь
Про улыбку твою и глаза.
Про тебя мне шептали кусты
В белоснежных полях под Москвой.
Я хочу, чтобы слышала ты,
Как тоскует мой голос живой.
Ты сейчас далеко-далеко.
Между нами снега и снега.
До тебя мне дойти нелегко,
А до смерти – четыре шага.
Пой, гармоника, вьюге назло,
Заплутавшее счастье зови.
Мне в холодной землянке тепло
От моей негасимой любви.
1941
Атака
Серые сумерки моросили свинцом,
Ухали пушки глухо и тяжко.
Прапорщик с позеленевшим лицом
Вырвал из ножен ржавую шашку.
Прапорщик хрипло крикнул:
— За мной!..—
И, спотыкаясь, вполоборота,
Над загражденьями зыбкой стеной
Выросла, воя, первая рота.
Чтобы заткнуть этот воющий рот,
С неба упали ливни шрапнели.
Смертная оторопь мчала вперед
Мокрые комья серых шинелей.
Черные пропасти волчьих ям
Жадно глотали парное мясо.
Спереди, сзади и по краям
Землю фонтанили взрывы фугасов.
И у последнего рубежа,
Наперерез цепям поределым,
В нервной истерике дробно дрожа,
Сто пулеметов вступили в дело.
Взрывом по пояс в землю врыт,
Посереди несвязного гама,
Прапорщик тонко кричал навзрыд:
— Мама!..
Меня убивают, мама...
Мамочка-а-а...—
И не успел досказать,
И утонул в пулеметном визге.
Огненный смерч относил назад
Клочья расстрелянных в лоб дивизий.
1934
Конармейская песня
По военной дороге
Шел в борьбе и тревоге
Боевой восемнадцатый год.
Были сборы недолги,
От Кубани и Волги
Мы коней поднимали в поход.
Среди зноя и пыли
Мы с Буденным ходили
На рысях на большие дела.
По курганам горбатым,
По речным перекатам
Наша громкая слава прошла.
На Дону и в Замостье
Тлеют белые кости.
Над костями шумят ветерки.
Помнят псы-атаманы,
Помнят польские паны
Конармейские наши клинки.
Если в край наш спокойный
Хлынут новые войны
Проливным пулеметным дождем, -
По дорогам знакомым
За любимым наркомом
Мы коней боевых поведем.
1935
Песня смелых
Стелются черные тучи,
Молнии в небе снуют.
В облаке пыли летучей
Трубы тревогу поют.
С бандой фашистов сразиться
Смелых Отчизна зовет.
Смелого пуля боится,
Смелого штык не берет.
Ринулись ввысь самолеты,
Двинулся танковый строй.
С песней пехотные роты
Вышли за Родину в бой.
Песня - крылатая птица -
Смелых скликает в поход.
Смелого пуля боится,
Смелого штык не берет.
Славой бессмертной покроем
В битвах свои имена.
Только отважным героям
Радость победы дана.
Смелый к победе стремится,
Смелым дорога вперед.
Смелого пуля боится,
Смелого штык не берет.
1941
Песня защитников Москвы
Мы не дрогнем в бою
За столицу свою.
Нам родная Москва дорога.
Нерушимой стеной,
Обороной стальной
Остановим,
Отбросим врага.
В атаку, стальными рядами,
Мы поступью твердой идем.
Родная столица за нами —
Наш кровный родительский дом.
Мы не дрогнем в бою
За столицу свою.
Нам родная Москва дорога.
Нерушимой стеной,
Обороной стальной
Остановим,
Отбросим врага.
На марше равняются взводы.
Гудит под ногами земля.
За нами дворцы и заводы,
Высокие звезды Кремля.
Мы не дрогнем в бою
За столицу свою.
Нам родная Москва дорога.
Нерушимой стеной,
Обороной стальной
Остановим,
Отбросим врага.
Для счастья своими руками
Мы строили город родной.
За каждый расколотый камень
Отплатим мы страшной ценой.
Мы не дрогнем в бою
За столицу свою.
Нам родная Москва дорога.
Нерушимой стеной,
Обороной стальной
Остановим,
Отбросим врага.
Не смять богатырскую силу.
Горяч наш порыв боевой.
Мы роем фашистам могилу
В холодных полях под Москвой.
Мы не дрогнем в бою
За столицу свою.
Нам родная Москва дорога.
Нерушимой стеной,
Обороной стальной
Остановим,
Отбросим врага.
1941
Трупы в черных канавах. Разбитая гать…
Трупы в черных канавах. Разбитая гать.
Не об этом мечталось когда-то.
А пришлось мне, как видишь, всю жизнь воспевать
Неуютные будни солдата.
Луг в ромашках серебряных сказочно бел,
И высокое облако бело.
Здесь мой голос на резком ветру огрубел,
Да и сердце мое огрубело.
Ничего не поделать! Такая судьба
Привалила для нашего брата.
Оттого и робка и немного груба
Неуклюжая нежность солдата.
Но и мы ведь заявимся в отческий дом
Из землянки, холодной и тесной.
Может, сердцем тогда в тишине отойдем
И напишем веселые песни.
1942
Скворцы прилетели
Чужих указателей белые стрелы
С высоких столбов срывают бойцы.
Над пеплом сырым, по ветвям обгорелым
Тревожно снуют погорельцы-скворцы.
К знакомым местам из-за теплого моря
Они прилетели сегодня чуть свет.
А здесь - пепелища в крови и разоре,
Ни хат, ни ребят, ни скворечников нет.
Ну как это птичье бездомное горе
Отзывчивой русской душе не постичь?
Сощурясь от солнца, на вешнем просторе
Волнуется плотник - сапер-костромич.
- И людям мученье, и птицам не сладко
На этих пропащих дорогах войны.
Я так полагаю, что новую хатку
Саперы срубить погорельцам должны...
Звенят топоры. Зашуршали рубанки
Над прелью пропитанной кровью земли.
Горелые доски, и старые планки,
И ржавые гвозди в работу пошли.
Червонного золота желтые пятна
Весна разбросала по плоским штыкам.
Сегодня мы плотники. Любо, приятно
Стругать эти доски рабочим рукам.
И кровля и стенки отструганы гладко.
Соленые капли набухли на лбу.
Над пеплом пожарища новая хатка
Уютно белеет на черном дубу.
Мы снова появимся в местности здешней
И дружно под теплым весенним дождем
Посадим дубы и под новый скворечник
Венцы человечьей судьбы подведем.
1942
Предчувствие весны
Видно, уж нам дорога такая -
Жить на земле от войны к войне.
Плещет речушка, у ног протекая,
Ласточки гнезда вьют на стене.
В золоте полдня сосен верхушки,
Солнца звенящего - край непочат.
А из-за леса тяжелые пушки,
Не уставая, кричат и кричат.
Кто запретит в этот полдень кричать им?
Что им до радостной боли зерна?
Им ведь не слышно, что вешним зачатьем
Каждая травка напряжена.
Пусть с тишиной наши судьбы в разладе,-
Мы не хотим под ярмом одичать.
Ради цветенья и радости ради
Мы заставляем железо кричать.
Пусть наше время жестоко и дико,-
Вытерпи! Землю ногтями не рви.
Мы для детей из железного крика
Выплавим светлую песню любви.
1942
Видно, выписал писарь мне дальний билет
Видно, выписал писарь мне дальний билет,
Отправляя впервой на войну.
На четвертой войне, с восемнадцати лет,
Я солдатскую лямку тяну.
Череда лихолетий текла надо мной,
От полночных пожаров красна.
Не видал я, как юность прошла стороной,
Как легла на виски седина.
И от пуль невредим, и жарой не палим,
Прохожу я по кромке огня
Видно, мать непомерным страданьем своим
Откупила у смерти меня.
Испытало нас время свинцом и огнем.
Стали нервы железу под стать.
Победим. И вернемся. И радость вернем.
И сумеем за все наверстать.
Неспроста к нам приходят неясные сны
Про счастливый и солнечный край.
После долгих ненастий недружной весны
Ждет и нас ослепительный май.
1942
Июльский день
Жарища жаждой глотки обожгла,
Скоробила рубахи солью пота.
По улицам притихшего села
Проходит запыленная пехота.
Вплетенные в неровный стук подков,
Шаги пехоты тяжелы и глухи.
Зажав губами кончики платков,
Стоят у тына скорбные старухи.
Стоят, скрестив на высохшей груди
Морщинистые, старческие руки.
Взгляни в глаза им. Ближе подойди.
Прислушайся к немому крику муки.
Неотвратимый материнский взгляд
Стыдом и болью сердце ранит снова.
Он требует: - Солдат, вернись назад,
Прикрой отвагой сень родного крова!
- Остановись, солдат!- кричит земля
И каждый колос, ждущий обмолота...
Тяжелыми ботинками пыля,
Уходит в поле, на восток, пехота.
1942
Защитник Сталинграда
Грузно катился в кровавой мгле
Сотой атаки вал.
Злой и упрямый, по грудь в земле,
Насмерть солдат стоял.
Знал он, что нет дороги назад —
Он защищал Сталинград.
Сто пикировщиков выли над ним
В небе, как огненный змей.
Он не покинул окопа, храним
Верностью русской своей.
Меж обгорелых заводских громад
Он защищал Сталинград.
Танк на него надвигался рыча,
Мукой и смертью грозил.
Он, затаившись в канаве, сплеча
Танки гранатой разил.
Пулю за пулю, снаряд за снаряд,
Он защищал Сталинград.
Просто солдат, лейтенант, генерал,
Рос он в грозе боевой.
Там, где в огне металл умирал,
Он проходил живой.
Сто изнурительных дней подряд
Он защищал Сталинград.
Время придёт — рассеется дым,
Смолкнет военный гром.
Шапки снимая при встрече с ним,
Скажет народ о нём:
— Это железный русский солдат —
Он защищал Сталинград!
1943
Безымянная
Ну, как я забуду, добрая, ласковая,
То хмурое утро декабрьского дня.
Когда, обречённого смерти вытаскивая,
Ты телом своим прикрывала меня.
Ползла ты по снегу, железом иссеченному,
В окованной стужей задонской степи.
И мне, обессиленному, искалеченному,
Шептала: — Желанненький мой, потерпи!
У гибели жизнь мою дерзостью выманив,
Меня ты в то утро сдала в медсанбат
И скрылась в метели. А я даже имени
Не мог разузнать у знакомых ребят.
Но образ твой светлый храню постоянно я
В окопе, в землянке, в лесном шалаше.
В то хмурое утро, моя безымянная,
Ты солнечный луч обронила в душе.
1943
Утро победы
Где трава от росы и от крови сырая,
Где зрачки пулеметов свирепо глядят,
В полный рост, над окопом переднего края,
Поднялся победитель-солдат.
Сердце билось о ребра прерывисто, часто.
Тишина... Тишина... Не во сне - наяву.
И сказал пехотинец: - Отмаялись! Баста!-
И приметил подснежник во рву.
И в душе, тосковавшей по свету и ласке,
Ожил радости прежней певучий поток.
И нагнулся солдат и к простреленной каске
Осторожно приладил цветок.
Снова ожили в памяти были живые -
Подмосковье в снегах и в огне Сталинград.
За четыре немыслимых года впервые,
Как ребенок, заплакал солдат.
Так стоял пехотинец, смеясь и рыдая,
Сапогом попирая колючий плетень.
За плечами пылала заря молодая,
Предвещая солнечный день.
1945
#алексейсурков #поэтыфронтовики
Комментарии 3
Ночной разговор
.
Что смерть есть смерть - понимает каждый,
И все перед ней равны...
Так вот: довелось мне в жизни однажды
Изведать холод стены.
.
Шагал я по жизни довольно просто,
А смерть считала следы.
В ночном бою у Чёрного моста
Скрутили меня "дрозды".
.
Ласкали меня в четыре приклада
На смерть, не на живот.
Потом повели за ограду сада
И стали пускать в расход.
.
Шёл август. Всё в звёздах синело небо.
Шуршали в листьях плоды.
У края жизни подумал: "Мне бы
Хоть каплю одну воды".
.
И вспомнил ручей, студёный, чистый,
Все в галичнике берега.
И вспомнил: вступая в смерть, коммунисты
Не смеют просить врага.
.
И, сдвинув будёновку до затылка, -
О мелочах ли тужить? -
Стою во фронт, а каждая жилка
Дрожит и просится жить.
.
Ночная птица с дуба слетела,
Заржал за оградой конь.
В моё большое, жадное тело
В шесть вспышек вошёл огонь.
.
Сдавило грудь. Опалило брови.
Ударило по плечу.
Глотаю солёную горечь крови
И чувствую, что лечу.
.
Лечу в облаках, в беспо...ЕщёАлексей Сурков
Ночной разговор
.
Что смерть есть смерть - понимает каждый,
И все перед ней равны...
Так вот: довелось мне в жизни однажды
Изведать холод стены.
.
Шагал я по жизни довольно просто,
А смерть считала следы.
В ночном бою у Чёрного моста
Скрутили меня "дрозды".
.
Ласкали меня в четыре приклада
На смерть, не на живот.
Потом повели за ограду сада
И стали пускать в расход.
.
Шёл август. Всё в звёздах синело небо.
Шуршали в листьях плоды.
У края жизни подумал: "Мне бы
Хоть каплю одну воды".
.
И вспомнил ручей, студёный, чистый,
Все в галичнике берега.
И вспомнил: вступая в смерть, коммунисты
Не смеют просить врага.
.
И, сдвинув будёновку до затылка, -
О мелочах ли тужить? -
Стою во фронт, а каждая жилка
Дрожит и просится жить.
.
Ночная птица с дуба слетела,
Заржал за оградой конь.
В моё большое, жадное тело
В шесть вспышек вошёл огонь.
.
Сдавило грудь. Опалило брови.
Ударило по плечу.
Глотаю солёную горечь крови
И чувствую, что лечу.
.
Лечу в облаках, в беспокойных звёздах,
Теряя над телом власть.
Лечу, разрывая пальцами воздух
И всё не могу упасть.
.
Несёт меня эта страшная сила
Сквозь синий дым полусна
Куда-то вверх, где мир обступила
Нетронутая тишина.
.
В такой тишине не шелохнет волос,
Не смеют дохнуть ветра.
Лечу и слышу ласковый голос:
"Проснись, мой сынок, пора!"
.
Пора... И почувствовал под руками
Густую, в росе, траву,
Дыханье ветра, холодный камень
И понял, что я живу.
.
С рассветом меня нашли часовые
В овраге у шалаша.
Я в эту смертную полночь впервые
Узнал, как жизнь хороша.
1935