«Вот что такое стихи - утешение…».
90 лет со дня рождения русского поэта Александра Кушнера (род. 1936).
«Александр Кушнер — один из лучших лирических поэтов XX века, и его имени суждено стоять в ряду имён, дорогих сердцу всякого, чей родной язык русский».
(Иосиф Бродский)
Зарабатывать поэзией в любые времена было непросто: помимо творчества Николай Некрасов получал прибыль от издания журнала «Современник», Иннокентий Анненский почти всю жизнь преподавал древние языки и русскую словесность в гимназиях, Фёдор Тютчев служил в цензурном комитете. В советское время поэты подрабатывали переводами, трудились литературными консультантами, сотрудничали с газетами и журналами. Собственно, и профессии такой как поэт сегодня не существует – вот редактор издательства или грузчик типографии – профессии. А поэт – это призвание. (Иосиф Бродский)
Александр Кушнер – один из немногих современных стихотворцев, которого можно назвать профессиональным поэтом, поскольку никаким другим земным ремеслом с 1970 года он больше не занимался. Он пишет стихи, говоря в них обо всем, что с ним случается в жизни, о том, что для него важно и дорого. Иосиф Бродский называл Александра Кушнера одним из лучших лирических поэтов XX века, его стихи - тихие, «книжные», по-хорошему аристократичные. Лирика Кушнера - это тихий и мудрый разговор о том, как важно ценить самые простые человеческие радости: уютный дом, любимые книги и тепло общения со старыми друзьями.
Будущий поэт родился в Ленинграде, на Петроградской стороне, где провел всё детство и юность. Родной Большой проспект он всегда сравнивал с хорошей стихотворной строкой – прямой, выверенной, обдуманной. Когда началась война, маленький Саша с мамой уехали в эвакуацию в Сызрань, на Волгу, куда доносились отголоски Сталинградской битвы. Было страшно, но Саша никогда не забывал каждое утро втыкать иголочки с красными флажками в карту, отмечая продвижение наших войск на запад…
В послевоенном Ленинграде Александр пошел в школу старого образца, где учились только мальчики, отдельно от девочек. Но интересовало этих мальчишек буквально всё – что делается в стране, что в мире. И почти все были увлечены книгами: «Войну и мир» читали взахлеб, пересказывая друг другу сюжетные линии; любили Гоголя и Чехова – не по требованию школьной программы, просто по зову души.
Саша писал стихи с восьми лет, читал их на школьных вечерах, а литературу даже уроком не считал, скорее, удовольствием, ожидаемой радостью. Школу окончил с золотой медалью, но даже первичное собеседование на филфак ЛГУ не прошёл, учился в педагогическом, десять лет преподавал в школе рабочей молодежи, продолжая писать стихи, тогда же вступил в Союз писателей. Кстати, вопреки сложившейся судьбе, сам Александр Кушнер глубоко убежден, что любому литератору просто необходимо иметь вторую профессию, ремесло, позволяющее не зависеть от гонораров и социальных потрясений. «У Пастернака есть такая замечательная строчка — “Всю жизнь я быть хотел как все”. И вот я тоже всю жизнь хотел быть как все. И мне кажется, это верная установка. Работа приучает к дисциплине, учит ладить с людьми, учитывать чужой характер и интересы, а для пишущего человека всё это важно», – поделился поэт в одном из интервью.
Тем не менее, из школы пришлось уйти и всё-таки «жить на гонорары». Вышло вовсе неплохо: время было поэтическое, талант у стихотворца несомненно наличествовал – его лирика оказалась востребованной у читателей. Ну, и ругали, а как же! За мелкотемье, за не советскую камерность, за то, что не получалось писать про дальние таёжные дороги и великие стройки коммунизма. Но удивительно: чем активнее ругали, тем быстрее в книжных магазинах раскупались немаленькие по тем временам тиражи; слава Богу, до явных запретов печататься дело не доходило.
Своим негромким творчеством Кушнер доказывал (хотя и доказывать никому ничего не пытался), что для создания настоящего стихотворения не нужны явные лозунги – ему было достаточно внимательно наблюдать предметный мир, родной Ленинград, незаметную жизнь окружающих его людей. И, хотя Александр Кушнер много писал в бурные 60-е годы, в шестидесятники его «не приняли». Его невозможно представить читающим свои стихи на стадионах для охваченной неподдельным энтузиазмом аудитории. Поэт вспоминает, как Анна Андреевна Ахматова однажды, в один из его визитов к ней, с неодобрением сказала о московских поэтах — «Это Колизей какой-то. Гладиаторские бои». Ленинградская поэзия была тише, скромнее, но отвечала за каждое сказанное слово на выступлениях в небольших клубах и ДК.
Он мог бы уехать на Запад вслед за своим другом Иосифом Бродским. Не уехал, не смог. Считал для себя важным примером судьбы Мандельштама, Пастернака и Ахматовой, не оставивших Родину в куда более сложные времена. Поэт всегда накрепко привязан к родному языку, который должен слышать ежедневно - никакие словари не могут заменить звука родной речи.
«Вот что такое стихи - утешение…». Эта не стихотворная строчка, которая давным-давно появилась у Александра Кушнера, очень точно характеризует его творчество.
Тайна жизни и смысл ее вещий скрыты,
Но стихи словно нитью, лучом прошиты, Облегчающим горечь, тоску, недуг,
И стихам благодарен, ища защиты,
Их читающий, мне неизвестный друг.
Но стихи словно нитью, лучом прошиты, Облегчающим горечь, тоску, недуг,
И стихам благодарен, ища защиты,
Их читающий, мне неизвестный друг.
Времена не выбирают
Времена не выбирают,
В них живут и умирают.
Большей пошлости на свете
Нет, чем клянчить и пенять.
Будто можно те на эти,
Как на рынке, поменять.
Что ни век, то век железный. Но дымится сад чудесный, Блещет тучка; я в пять лет Должен был от скарлатины Умереть, живи в невинный Век, в котором горя нет.
Ты себя в счастливцы прочишь, А при Грозном жить не хочешь? Не мечтаешь о чуме Флорентийской и проказе? Хочешь ехать в первом классе, А не в трюме, в полутьме?
Что ни век, то век железный. Но дымится сад чудесный, Блещет тучка; обниму Век мой, рок мой на прощанье. Время — это испытанье. Не завидуй никому.
Крепко тесное объятье. Время — кожа, а не платье. Глубока его печать. Словно с пальцев отпечатки, С нас — его черты и складки, Приглядевшись, можно взять.
Что ни век, то век железный. Но дымится сад чудесный, Блещет тучка; я в пять лет Должен был от скарлатины Умереть, живи в невинный Век, в котором горя нет.
Ты себя в счастливцы прочишь, А при Грозном жить не хочешь? Не мечтаешь о чуме Флорентийской и проказе? Хочешь ехать в первом классе, А не в трюме, в полутьме?
Что ни век, то век железный. Но дымится сад чудесный, Блещет тучка; обниму Век мой, рок мой на прощанье. Время — это испытанье. Не завидуй никому.
Крепко тесное объятье. Время — кожа, а не платье. Глубока его печать. Словно с пальцев отпечатки, С нас — его черты и складки, Приглядевшись, можно взять.
Сирень
Фиолетовой, белой, лиловой,
Ледяной, голубой, бестолковой
Перед взором предстанет сирень.
Летний полдень разбит на осколки,
Острых листьев блестят треуголки,
И, как облако, стелется тень.
Сколько свежести в ветви тяжелой, Как стараются важные пчелы, Допотопная блещет краса! Но вглядись в эти вспышки и блестки: Здесь уже побывал Кончаловский, Трогал кисти и щурил глаза.
Тем сильней у забора с канавкой Восхищение наше, с поправкой На тяжелый музейный букет, Нависающий в желтой плетенке Над столом, и две грозди в сторонке, И от локтя на скатерти след.
Сколько свежести в ветви тяжелой, Как стараются важные пчелы, Допотопная блещет краса! Но вглядись в эти вспышки и блестки: Здесь уже побывал Кончаловский, Трогал кисти и щурил глаза.
Тем сильней у забора с канавкой Восхищение наше, с поправкой На тяжелый музейный букет, Нависающий в желтой плетенке Над столом, и две грозди в сторонке, И от локтя на скатерти след.
Быть нелюбимым
Быть нелюбимым! Боже мой!
Какое счастье быть несчастным!
Идти под дождиком домой
С лицом потерянным и красным.
Какая мука, благодать Сидеть с закушенной губою, Раз десять на день умирать И говорить с самим собою.
Какая жизнь — сходить с ума! Как тень, по комнате шататься! Какое счастье — ждать письма По месяцам — и не дождаться.
Кто нам сказал, что мир у ног Лежит в слезах, на все согласен? Он равнодушен и жесток. Зато воистину прекрасен.
Что с горем делать мне моим? Спи. С головой в ночи укройся. Когда б я не был счастлив им, Я б разлюбил тебя. Не бойся!
Какая мука, благодать Сидеть с закушенной губою, Раз десять на день умирать И говорить с самим собою.
Какая жизнь — сходить с ума! Как тень, по комнате шататься! Какое счастье — ждать письма По месяцам — и не дождаться.
Кто нам сказал, что мир у ног Лежит в слезах, на все согласен? Он равнодушен и жесток. Зато воистину прекрасен.
Что с горем делать мне моим? Спи. С головой в ночи укройся. Когда б я не был счастлив им, Я б разлюбил тебя. Не бойся!
Когда я очень затоскую…
Когда я очень затоскую,
Достану книжку записную,
И вот ни крикнуть, ни вздохнуть —
Я позвоню кому-нибудь.
О голоса моих знакомых!
Спасибо вам, спасибо вам
За то, что вы бывали дома
По непробудным вечерам,
За то, что в трудном переплете
Любви и горя своего
Вы забывали, как живете,
Вы говорили: «Ничего».
И за обычными словами
Была такая доброта,
Как будто Бог стоял за вами
И вам подсказывал тогда.
Достану книжку записную,
И вот ни крикнуть, ни вздохнуть —
Я позвоню кому-нибудь.
О голоса моих знакомых!
Спасибо вам, спасибо вам
За то, что вы бывали дома
По непробудным вечерам,
За то, что в трудном переплете
Любви и горя своего
Вы забывали, как живете,
Вы говорили: «Ничего».
И за обычными словами
Была такая доброта,
Как будто Бог стоял за вами
И вам подсказывал тогда.
Два мальчика, два тихих обормотика…
А. Битову
Два мальчика, два тихих обормотика,
ни свитера,
ни плащика,
ни зонтика,
под дождичком
на досточке
качаются,
а песенки у них уже кончаются.
Что завтра? Понедельник или пятница?
Им кажется, что долго детство тянется.
Поднимется один,
другой опустится.
К плечу прибилась бабочка
капустница.
Качаются весь день с утра и до ночи.
Ни горя,
ни любви,
ни мелкой сволочи.
Всё в будущем,
за морем одуванчиков.
Мне кажется, что я – один из мальчиков.
Два мальчика, два тихих обормотика,
ни свитера,
ни плащика,
ни зонтика,
под дождичком
на досточке
качаются,
а песенки у них уже кончаются.
Что завтра? Понедельник или пятница?
Им кажется, что долго детство тянется.
Поднимется один,
другой опустится.
К плечу прибилась бабочка
капустница.
Качаются весь день с утра и до ночи.
Ни горя,
ни любви,
ни мелкой сволочи.
Всё в будущем,
за морем одуванчиков.
Мне кажется, что я – один из мальчиков.
Осень
Деревья листву отряхают,
И солнышко сходит на нет.
Всю осень грустят и вздыхают
Полонский, и Майков, и Фет.
Всю осень, в какую беседку
Ни сунься – мелькают впотьмах
Их брюки в широкую клетку,
Тяжелые трости в руках.
А тут, что ни день, перемены:
Слетает листок за листком.
И снова они современны
С безумным своим шепотком.
Как штопор, вонзится листочек
В прохладный и рыхлый песок —
Как будто не вытянул летчик,
Неправильно взял, на глазок.
Охота к делам пропадает,
И в воздухе пахнет зимой.
«Мой сад с каждым днем увядает».
И мой увядает! И мой!
И солнышко сходит на нет.
Всю осень грустят и вздыхают
Полонский, и Майков, и Фет.
Всю осень, в какую беседку
Ни сунься – мелькают впотьмах
Их брюки в широкую клетку,
Тяжелые трости в руках.
А тут, что ни день, перемены:
Слетает листок за листком.
И снова они современны
С безумным своим шепотком.
Как штопор, вонзится листочек
В прохладный и рыхлый песок —
Как будто не вытянул летчик,
Неправильно взял, на глазок.
Охота к делам пропадает,
И в воздухе пахнет зимой.
«Мой сад с каждым днем увядает».
И мой увядает! И мой!
Стихи
Стихи переживут их автора — и чудно!
Им уготован рай на горестной земле.
И в них живёт душа, и к ней припасть нетрудно:
Вчера была в шкафу, сегодня — на столе.
Читай, не торопясь, читай их понемногу,
И Боратынский жив, хотя при жизни он
Не понят был, забыт, ютился где-то сбоку,
Но равновесьем сил таинственных спасён.
Прекрасные стихи пленительны и вечны
И миру придают согласие своё,
И, грустные, они воистину сердечны,
И дарят новый смысл, а с ним — и забытьё.
Когда их наизусть читаешь, можно сбиться
И слово заменить нечаянно своим,
Но тут же, устыдясь обмолвки, спохватиться:
Я был гоним, ах нет, не так: я был любим.
Им уготован рай на горестной земле.
И в них живёт душа, и к ней припасть нетрудно:
Вчера была в шкафу, сегодня — на столе.
Читай, не торопясь, читай их понемногу,
И Боратынский жив, хотя при жизни он
Не понят был, забыт, ютился где-то сбоку,
Но равновесьем сил таинственных спасён.
Прекрасные стихи пленительны и вечны
И миру придают согласие своё,
И, грустные, они воистину сердечны,
И дарят новый смысл, а с ним — и забытьё.
Когда их наизусть читаешь, можно сбиться
И слово заменить нечаянно своим,
Но тут же, устыдясь обмолвки, спохватиться:
Я был гоним, ах нет, не так: я был любим.
Жизнь чужую прожив до конца…
Жизнь чужую прожив до конца,
Умерев в девятнадцатом веке,
Смертный пот вытирая с лица,
Вижу мельницы, избы, телеги.
Биографии тем и сильны,
Что обнять позволяют за сутки
Двух любовниц, двух жен, две войны
И великую мысль в промежутке.
Пригождайся нам, опыт чужой,
Свет вечерний за полостью пыльной,
Тишина, пять-шесть строф за душой
И кусты по дороге из Вильны.
Даже беды великих людей
Дарят нас прибавлением жизни,
Звездным небом, рысцой лошадей
И вином, при его дешевизне.
Умерев в девятнадцатом веке,
Смертный пот вытирая с лица,
Вижу мельницы, избы, телеги.
Биографии тем и сильны,
Что обнять позволяют за сутки
Двух любовниц, двух жен, две войны
И великую мысль в промежутке.
Пригождайся нам, опыт чужой,
Свет вечерний за полостью пыльной,
Тишина, пять-шесть строф за душой
И кусты по дороге из Вильны.
Даже беды великих людей
Дарят нас прибавлением жизни,
Звездным небом, рысцой лошадей
И вином, при его дешевизне.
Наши поэты
Конечно, Баратынский схематичен.
Бесстильность Фета всякому видна.
Блок по-немецки втайне педантичен.
У Анненского в трауре весна.
Цветаевская фанатична муза.
Ахматовой высокопарен слог.
Кузмин манерен. Пастернаку вкуса
Недостает: болтливость – вот порок.
Есть вычурность в строке у Мандельштама.
И Заболоцкий в сердце скуповат…
Какое счастье – даже панорама
Их недостатков, выстроенных в ряд!
#александркушнер #русскаяпоэзия #стихирусскихпоэтовБесстильность Фета всякому видна.
Блок по-немецки втайне педантичен.
У Анненского в трауре весна.
Цветаевская фанатична муза.
Ахматовой высокопарен слог.
Кузмин манерен. Пастернаку вкуса
Недостает: болтливость – вот порок.
Есть вычурность в строке у Мандельштама.
И Заболоцкий в сердце скуповат…
Какое счастье – даже панорама
Их недостатков, выстроенных в ряд!
Комментарии 10
.
Разница между Кушнером и Бродским есть разница между печалью и тоской,
страхом и ужасом. Печаль и страх - реакция на время. Тоска и ужас - реакция
на вечность. Печаль и страх обращены вниз. Тоска и ужас - к небу.
.
Ко мне Он не сходил с Синайской высоты,
и снизу я к Нему не поднимался в гору.
Он говорил: смотри, Я буду там, где ты
за письменным столом сидишь, откинув штору.
И Он со мною был, и Он смотрел на сад,
Клубящийся в окне, не говоря ни слова.
И я Ему сказал, что Он не виноват
ни в чём, что жизнь сама угрюма и сурова.
.
Но в солнечных лучах меняется она —
и взгляд не отвести от ясеневой кроны,
что в мире есть любовь, что в море есть волна,
мне нравятся её накаты и наклоны.
.
Ещё я говорил, что страшен меч и мор,
что ужаса и зла не заслонят листочки,
но радуют стихи и тихий разговор,
что вместе люди злы, добры — поодиночке,
что чудом может стать простой стакан воды,
что есть любимый труд и сладко пахнет липа,
что вечно жить нельзя, что счастье без беды
сплошным не может быть, и Он сказал: спасибо.
.
Показалось, что горе прошло
И узлы развязались тугие.
Как-то больше воды утекло
В этот год, чем в другие.
Столько дел надо было кончать,
И погода с утра моросила.
Так что стал я тебя забывать,
Как сама ты просила.
Дождик шёл и смывал, и смывал
Безнадёжные те отношенья.
Раньше в памяти этот провал
Называли: забвенье.
Лишь бы кончилось, лишь бы не жгло,
Как бы ни называлось.
Показалось, что горе прошло.
Не прошло. Показалось.
.
"Страданье занимает в нас
Не больше места, чем мы сами
Ему отводим каждый раз" -
Такими жёсткими словами
Я утешался целый день,
И, слава богу, был он прожит.
Так пригодился мне Монтень.
И завтра кто-нибудь поможет.
.
Деревья мне нравятся больше, чем люди,
Хоть клён, хоть рябина, хоть липа, хоть ива:
Не лгут, не лукавят, не спорят, не судят,
Такое признанье не слишком красиво.
.
Но я человек, а не дерево тоже,
Не тополь, не дуб, не берёза, не ясень,
Не мною – любуется ими прохожий –
И я с предпочтением этим согласен.
.
Попробуем точными быть, не бросаться
Словами: конечно, чего-то мы стоим,
Быть может, не меньше ракит и акаций,
Зато от деревьев так веет покоем!
.
И так ли уж мы хороши, если честно
Сказать, и без нас ещё лучше пейзажи,
И это признанье нас ставит на место,
И что-то есть в этом отрадное даже.
.
***
.
Если есть ещё зайцы в лесу,
Я давно их не видел, лет сорок,
Заяц зайцу, зарывшись в росу,
Говорит, осторожен и зорок,
Скинув лапкой со щёчки слезу:
Скоро кончится весь этот морок.
.
Скоро трепет забудем и страх.
Ждать, поверь мне, осталось немного.
Зеркала есть и стёкла в домах.
Дрожь не вечна, не вечна тревога.
Станешь солнечным зайчиком, ах!
Ты же веришь, я думаю, в Бо...ЕщёАлександр Кушнер
.
Деревья мне нравятся больше, чем люди,
Хоть клён, хоть рябина, хоть липа, хоть ива:
Не лгут, не лукавят, не спорят, не судят,
Такое признанье не слишком красиво.
.
Но я человек, а не дерево тоже,
Не тополь, не дуб, не берёза, не ясень,
Не мною – любуется ими прохожий –
И я с предпочтением этим согласен.
.
Попробуем точными быть, не бросаться
Словами: конечно, чего-то мы стоим,
Быть может, не меньше ракит и акаций,
Зато от деревьев так веет покоем!
.
И так ли уж мы хороши, если честно
Сказать, и без нас ещё лучше пейзажи,
И это признанье нас ставит на место,
И что-то есть в этом отрадное даже.
.
***
.
Если есть ещё зайцы в лесу,
Я давно их не видел, лет сорок,
Заяц зайцу, зарывшись в росу,
Говорит, осторожен и зорок,
Скинув лапкой со щёчки слезу:
Скоро кончится весь этот морок.
.
Скоро трепет забудем и страх.
Ждать, поверь мне, осталось немного.
Зеркала есть и стёкла в домах.
Дрожь не вечна, не вечна тревога.
Станешь солнечным зайчиком, ах!
Ты же веришь, я думаю, в Бога.
.
ДЛЯ ДЕТЕЙ
.
Большая новость
.
Ничего себе, дела!
Говорят, Земля кругла.
Мне сказал об этом Коля
Из квартиры двадцать шесть.
Я подумал: врёт он, что ли?
Но узнал, что так и есть.
.
Если вы об этом знали,
Что ж мне раньше не сказали?
Я пять лет на свете прожил
И ещё четыре дня.
Что Земля на шар похожа —
Это новость для меня!
.
Мама мне в ответ сказала:
— В самом деле, стыд и срам.
Почему-то я считала —
Ты об этом знаешь сам!
.
***
.
— Не шумите!
— А разве мы шумели?
Ну Андрюша стучал еле-еле
Молотком по железной трубе.
Я тихонько играл на губе...
Восемь пятых размер соблюдая,
Таня хлопала дверью сарая.
Саша камнем водил по стеклу.
Коля бил по кастрюле в углу
Кирпичом, но негромко и редко.
.
— Не шумите! — сказала соседка.
.
А никто и не думал шуметь,
Вася пел, ведь нельзя же не петь!
А что голос у Васьки скрипучий,
Так зато мы и сгрудились кучей,
Кто стучал, кто гремел, кто гудел,
Чтобы он не смущался и пел!