«В стране гуманных контролёров я жил - печальный безбилетник...».
Ко дню рождения русского поэта Бориса Рыжего (1974-2001).
Нет больше Рыжего Бориса.
Мир обворован, как больница,
где нет у стольких государств
от безнадежности лекарств.
(Евгений Евтушенко)
Рыжий - не псевдоним, не попытка соригинальничать и приблизиться к сонму ушедших гениев прошлого. Белый, Бедный, Горький и … Рыжий, почему нет? Но фамилия уральского поэта настоящая, как настоящей и без прикрас была его короткая лермонтовская жизнь - неполных 27 лет. В 90–е, когда о поэзии не говорили в принципе, звезда Бориса Рыжего сияла ярко, изукрашенная разнообразными ярлыками - уральский царевич, уральский Есенин, голос последнего советского поколения, да и просто - последний поэт. Беззащитно бескожим назвал юного коллегу как всегда точно попадающий в цель Евгений Евтушенко.
Он родился 8 сентября 1974 года в Челябинске, в заслуженной семье: отцу, директору Института геофизики Уральского отделения Академии наук СССР полагалась по должности служебная «Волга», и малыш Боря говорил соседям, что папа работает царём - таких невиданно красивых машин больше ни у кого не было. Семейство переехало в Свердловск и волею случая оказалось в совсем не престижном районе Вторчермет, в просторечии «Вторчик», где помимо рабочих селились и бывшие зеки и действующий криминально-маргинальный контингент.
Мемориальная доска Борису Рыжему, г. Челябинск, улица Свободы, 149
Убогая окраина керамического завода, жутковатый разбойничий район определил дальнейшую судьбу поэта, именно здесь родились его первые стихи, пронизанные искренней любовью к неблагополучным обитателям «дна». Его товарищ, Сергей Лузин, правда, называл это состояние внутренним конфликтом: Рыжий, будучи юношей из интеллигентной семьи, не мог не чувствовать себя «своим среди чужих и чужим среди своих», хотя никогда даже себе не признавался в этом.
Она откроет голубой альбом,
Где лица наши будущим согреты,
Где живы мы, в альбоме голубом,
Земная шваль: бандиты и поэты.
В одном газетном интервью Борис Рыжий вспоминал: «Жил я на Вторчермете, учился в обычной школе. Школа была совершенно ужасная, там резали друг друга, выигрывали в карты какие-то бешеные суммы и прочее. Учился я очень плохо, и сочинения по литературе за меня писала сестра, вот это я точно помню».
В четырнадцать лет Борис начал писать первые стихи и тогда же стал чемпионом Свердловска по боксу среди юношей. Много ли мы знаем боксеров среди поэтов и поэтов среди боксеров? Хотя… Пушкин и Байрон тоже увлекались боксом – не самая плохая компания. Вспоминают, что он очертя голову бросался в драку с курсантами танкового училища, с опасением косившимся на кривой шрам в пол лица у бешеного противника (трехлеткой упал на осколки банки), но всегда готов был вытащить из грязи пьяную старуху и проводить ее до подъезда.
Следуя семейной традиции, Борис поступил в 1991 году на факультет геофизики Уральской горно-геологической академии, тогда же женился на однокласснице, родился сын Артём, которого Борис обожал. Молодая семья въехала в новенькую квартиру, где на красных кирпичах балконной стены Борис желтым маркером записывал стихи Блока, Заболоцкого, Вяземского, Мандельштама, Ахматовой вперемешку с собственными...
Борис с единственным сыном Артемом
Источник: архив семьи Рыжих / Dystopia.me
В 1992 году впервые напечатал стихи не где-нибудь, а в «Российской газете». В 1998 году подборку стихотворений From Sverdlovsk with Love публикует журнал «Звезда», в 1999 – «Знамя».
По окончании вуза Борис поступил в аспирантуру, устроился младшим научным сотрудником в лабораторию региональной геофизики, написал два десятка научных работ по строению земной коры и сейсмичности Урала.
Его стихи издавались в европейских журналах, он стал лауреатом престижных литературных премий 90-х - «Антибукер»и «Северная Пальмира». По мотивам его творчества записывали песни, ставили спектакли, а голландский режиссер Алёна ван дер Хорст сняла документальный фильм об уральском поэте.
Борис Рыжий начал работать литературным сотрудником журнала «Урал». Вёл рубрику «Актуальная поэзия с Борисом Рыжим» в екатеринбургской газете «Книжный клуб».
Мемориальная доска на здании редакции журнала «Урал»
Уже в пору международной известности нидерландский славист Кейс Верхейл как-то спросил Рыжего: «Борис, не жалко ли вам, что вы живете в Екатеринбурге? Не в Москве, не в Петербурге, не в Париже». Рыжий ответил: «Вы знаете, сначала это меня огорчало. Я думал, что это действительно мне портит жизнь. Но когда я прочел „Дублинцев“ Джойса, я стал к этому совершенно спокойно относиться». (Джеймс Джойс говорил про Дублин: «Если этот город исчезнет с лица земли, его можно будет восстановить по моим книгам»). В своих стихах Борис никогда не называл свой родной Свердловск Екатеринбургом - постперестроечный деловой город был ему абсолютно чужд.
Я пройду, как по Дублину Джойс,
сквозь косые дожди проливные
приблатненного города, сквозь
все его тараканьи пивные.
Многим до сих пор непонятно, почему поэт не только жалеет маргиналов и бомжей, да ещё и обожествляет их. Да разве Борис Рыжий был первым, кто видел в людях, выброшенных на обочину жизни, образ Божий? Он так определял своё предназначение: «Поэт стоит не на стороне справедливости, а на стороне жалости - не сострадания, но высокого сожаления, объяснить которое, выразить можно только стихотворением... Мы последнее поколение, понимающее стихописательство как духовный подвиг...Если не опишешь свое время, то кто это за тебя сделает?..»
Борис Рыжий на вручении премии «Антибукер», рядом Евгений Гришковец
Источник: архив семьи Рыжих / Dystopia.me
Вроде бы сложившаяся судьба – успех, несомненный талант, признание, блестящие перспективы, рядом любимая женщина, сын. Но уже в двадцать один год Борис Рыжий предсказывает свою скорую смерть…
Погадай мне, цыганка, на медный грош,
растолкуй, отчего умру.
Отвечает цыганка, мол, ты умрёшь,
не живут такие в миру…
6 мая 2001 года Борис Рыжий навещал родителей, был весел и деловит: обсуждали покупку автомобиля. На следующий день поэта нашли повесившимся на ручке балконной двери. Рядом лежала записка: «Я всех любил. Без дураков».
О причинах этого поступка до сих пор высказываются разные мнения, но что они стоят теперь? Сам Борис Рыжий однажды выразился так: «Главная трагедия поэта в том, что он поэт. Других трагедий, в общем-то, нет».
На надгробном памятнике Борису Рыжему выбиты его собственные строки:
…Душа моя, огнем и дымом,
путем небесно-голубым,
любимая, лети к любимым
своим…
Илья Фаликов. Борис Рыжий (ЖЗЛ) - М.: Молодая гвардия, 2015
В России расстаются навсегда…
В России расстаются навсегда.
В России друг от друга города
столь далеки,
что вздрагиваю я, шепнув «прощай».
Рукой своей касаюсь невзначай
ее руки.
Длиною в жизнь любая из дорог.
Скажите, что такое русский Бог?
«Конечно, я
приеду». Не приеду никогда.
В России расстаются навсегда.
«Душа моя, приеду».
Через сотни лет вернусь.
Какая малость, милость, что за грусть —
мы насовсем
прощаемся. «Дай капельку сотру».
Да, не приеду. Видимо, умру
скорее, чем.
В России расстаются навсегда.
Еще один подкинь кусочек льда
в холодный стих.
…И поезда уходят под откос,
…И самолёты, долетев до звёзд,
сгорают в них.
Свернул трамвай на улицу Титова…
Свернул трамвай на улицу Титова,
разбрызгивая по небу сирень.
И облака — и я с тобою снова —
летят над головою, добрый день!
День добрый, это наша остановка,
знакомый по бессоннице пейзаж.
Кондуктор, на руке татуировка
не «твой навеки», а «бессменно Ваш».
С окурком «Примы» я на первом плане,
хотя меня давно в помине нет.
Мне восемнадцать лет, в моём кармане
отвёртка, зажигалка и кастет.
То за руку здороваясь, то просто
кивая подвернувшейся шпане,
с короткой стрижкой, небольшого роста,
как верно вспоминают обо мне,
перехожу по лужам переулок:
что, Муза, тушь растёрла по щекам?
Я для тебя забрал цветы у чурок,
и никому тебя я не отдам.
Я мир швырну к ногам твоим, ребёнок,
и мы с тобой простимся навсегда,
красавица, когда крупье-подонок
кивнёт амбалам в троечках, когда,
весь выигрыш поставивший на слово,
я проиграю, и в последний раз
свернёт трамвай на улицу Титова,
где ты стоишь и слёзы льёшь из глаз.
Ветром ли кепку собьёт с головы…
...Ветром ли кепку собьёт с головы, и,
охнув, за ней наклоняюсь устало.
Мёртвые листья, мои золотые,
полная кепка — как этого мало.
Я повторю тебе жизнь без запинки,
не упущу и бездарной недели.
Вот из дождя, как на том фотоснимке,
мой силуэт проступил еле-еле.
...Вот и боюсь каждой осенью, милый,
только отправятся за море птицы,
только запахнет землёй и могилой,
что не успею с тобою проститься.
Если в прошлое, лучше трамваем…
Если в прошлое, лучше трамваем
со звоночком, поддатым соседом,
грязным школьником, тётей с приветом,
чтоб листва тополиная следом.
Через пять или шесть остановок
въедем в восьмидесятые годы:
слева — фабрики, справа — заводы,
не тушуйся, закуривай, что ты.
Что ты мямлишь скептически, типа
это всё из набоковской прозы, —
он барчук, мы с тобою отбросы,
улыбнись, на лице твоём слёзы.
Это наша с тобой остановка:
там — плакаты, а там — транспаранты,
небо синее, красные банты,
чьи-то похороны, музыканты.
Подыграй на зубах этим дядям
и отчаль под красивые звуки,
куртка кожаная, руки в брюки,
да по улочке вечной разлуки.
Да по улице вечной печали
в дом родимый, сливаясь с закатом,
одиночеством, сном, листопадом,
возвращайся убитым солдатом.
Ничего не надо, даже счастья…
Ничего не надо, даже счастья
быть любимым, не
надо даже тёплого участья,
яблони в окне.
Ни печали женской, ни печали,
горечи, стыда.
Рожей — в грязь, и чтоб не поднимали
больше никогда.
Не вели бухого до кровати.
Вот моя строка:
без меня отчаливайте, хватит
— небо, облака!
Жалуйтесь, читайте и жалейте,
греясь у огня,
вслух читайте, смейтесь, слёзы лейте.
Только без меня.
Ничего действительно не надо,
что ни назови:
ни чужого яблоневого сада,
ни чужой любви,
что тебя поддерживает нежно,
уронить боясь.
Лучше страшно, лучше безнадежно,
лучше рылом в грязь.
Когда в подъездах закрывают двери
Когда в подъездах закрывают двери
и светофоры смотрят в небеса,
я перед сном гуляю в этом сквере,
с завидной регулярностью, по мере
возможности, по полтора часа.
Семь лет подряд хожу в одном и том же
пальто, почти не ведая стыда, —
не просто подвернувшийся прохожий
писатель, не прозаик, а хороший
поэт, и это важно, господа.
В одних и тех же брюках и ботинках,
один и тот же выдыхая дым.
Как портаки на западных пластинках,
я изучил все корни на тропинках.
Сквер будет назван именем моим.
Пускай тогда, когда затылком стукну
по днищу гроба, в подземелье рухну,
заплаканные свердловчане пусть
нарядят механическую куклу
в мое шмотье, придав движеньям грусть.
И пусть себе по скверу шкандыбает,
пусть курит «Приму» или «Беломор».
Но раз в полгода куклу убирают,
и с Лузиным Серегой запивает
толковый опустившийся актер.
Такие удивительные мысли
ко мне приходят с некоторых пор.
А право, было б шороху в отчизне,
когда б подобны почести — при жизни…
Хотя, возможно, это перебор.
Приобретут всеевропейский лоск…
Приобретут всеевропейский лоск
слова трансазиатского поэта,
я позабуду сказочный Свердловск
и школьный двор в районе Вторчермета.
Но где бы мне ни выпало остыть,
в Париже знойном, Лондоне промозглом,
мой жалкий прах советую зарыть
на безымянном кладбище свердловском.
Не в плане не лишенной красоты,
но вычурной и артистичной позы,
а потому что там мои кенты,
их профили на мраморе и розы.
На купоросных голубых снегах,
закончившие ШРМ на тройки,
они запнулись с медью в черепах
как первые солдаты перестройки.
Пусть Вторчермет гудит своей трубой.
Пластполимер пускай свистит протяжно.
И женщина, что не была со мной,
альбом откроет и закурит важно.
Она откроет голубой альбом,
где лица наши будущим согреты,
где живы мы, в альбоме голубом,
земная шваль: бандиты и поэты.
Во всём, во всём я, право, виноват…
Во всём, во всём я, право, виноват,
пусть не испачкан братской кровью,
в любой беде чужой, стоящей над
моей безумною любовью,
во всём, во всём, вини меня, вини,
я соучастник, я свидетель,
за всё, за боль, за горе, прокляни
за ночь твою, за ложь столетий,
за всё, за всё, за веру, за огонь
руби налево и направо,
за жизнь, за смерть, но одного не тронь,
а впрочем, вероятно, право,
к чему они, за детские стихи,
за слёзы, страх, дыханье ада,
бери и жги, глаза мои сухи,
мне ничего, Господь, не надо.
Осыпаются алые клёны…
Осыпаются алые клёны,
полыхают вдали небеса,
солнцем розовым залиты склоны –
это я открываю глаза.
Где и с кем, и когда это было,
только это не я сочинил:
ты меня никогда не любила,
это я тебя очень любил.
Парк осенний стоит одиноко,
и к разлуке и к смерти готов.
Это что-то задолго до Блока,
это мог сочинить Огарёв.
Это в той допотопной манере,
когда люди сгорали дотла.
Что написано, по крайней мере
в первых строчках,
припомни без зла.
Не гляди на меня виновато,
я сейчас докурю и усну –
полусгнившую изгородь ада
по-мальчишески перемахну.
#борисрыжий #русскаяпоэзия20века #современнаяпоэзия
Комментарии 9
.
Играл скрипач в осеннем сквере, я тихо слушал и стоял.
Я был один — по крайней мере, я никого не замечал.
Я плакал, и дрожали руки, с пространством переплетены.
И пусть я знал, что лгали звуки, но я боялся тишины.
И пусть я был в том состояньи, в котором смерти ждёт больной,
но в страшном этом ожиданьи я разговаривал с собой.
Я был вполне подобен богу, я всё на свете понимал.
Скрипач закончил понемногу, я тихо слушал и стоял.
Стоял и видел чьи-то лица и слышал говорок чужой.
Так жизни свежая страница открылась вся передо мной.
.
…Мир станет чистым, будет новым, подобным сердцу твоему,
лишь подчеркни молчанье словом и музыкою — тишину…
1995
.
Благодарю за всё. За тишину.
За свет звезды, что спорит с темнотою.
Благодарю за сына, за жену,
За музыку блатную за стеною.
.
За то благодарю, что скверный гость,
Я всё-таки довольно сносно встречен -
И для плаща в прихожей вбили гвоздь,
И целый мир взвалили мне на плечи.
.
Благодарю за детские стихи.
Не за вниманье вовсе - за терпенье.
За осень. За ненастье. За грехи.
За неземное это сожаленье.
.
За Бога и за ангелов его.
За то, что сердце верит, разум знает.
Благодарю за то, что ничего
Подобного на свете не бывает.
.
За всё, за всё. За то, что не могу,
Чужое горе помня, жить красиво.
Я перед жизнью в тягостном долгу
И только смерть щедра и молчалива.
.
За всё, за всё. За мутную зарю.
За хлеб. За соль. Тепло родного крова.
За то, что я вас всех благодарю.
За то, что вы не слышите ни слова.
1996
.
Участь русских поэтов
.
Горька судьба поэтов всех племён;
Тяжеле всех судьба казнит Россию:
Для славы и Рылеев был рождён;
Но юноша в свободу был влюблён...
Стянула петля дерзостную выю.
.
Не он один; другие вслед ему,
Прекрасной обольщённые мечтою,–
Пожалися годиной роковою...
Бог дал огонь их сердцу, свет уму,
Да! чувства в них восторженны и пылки:
Что ж? их бросают в чёрную тюрьму,
Морят морозом безнадежной ссылки...
.
Или болезнь наводит ночь и мглу
На очи прозорливцев вдохновенных;
Или рука любезников презренных
Шлёт пулю их священному челу;
.
Или же бунт поднимет чернь глухую,
И чернь того на части разорвёт,
Чей блещущий перунами полёт
Сияньем облил бы страну родную.
1845