Нижняя Байса

Тайна вичурского колодца

Очерк И.Григорьевой "Судьба жителей деревни Вичур подвергшихся репрессиям в период коллективизации" в текстовом формате.

Портал в историю рода: колодец, забор и семейное табу

В 80-е годы XX века в деревне Вичур построили уличный водопровод с колонками. А до этого времени все брали воду из очень глубоких колодцев — усадьбы жителей стояли как бы на гребне бугра. Старинный деревянный колодец деда был одним из ярких впечатлений моего раннего детства. Колодец казался источником опасности: холодная бездна манила к себе встречей с неизвестностью и акустическим восторгом. Даже случайный шепот или падение капли вызывали гулкое и объемное эхо. Жгулёвский колодец казался порталом в подземное царство, а стал порталом времени и истории рода.
Находился он между двух домов: деда Жгулёва Ивана Васильевича и соседки Нины Ивановны Калугиной-Жгулёвой. Мои мама и тетя, доставая колодезную воду, обе проговорились, что раньше двор был общим и в соседнем доме жили близкие родственники. Тётя Нина как-то сказала, что однажды мой дед «психанул» и поставил забор между ними. Причем дед всегда придерживался принципа: «Чтобы избежать соседских войн, отдай соседу немного больше, чем он просит». И этой городьбой Иван Васильевич себя явно обделил: к колодцу надо было идти через калитку на двор к тёте Нине. Сразу за забором буйно кустились заросли малины, занимая половину двора соседки.
Когда я спросила деда напрямую, что это были за родственники и куда они делись, то было видно, что ему мой вопрос неприятен и для меня это закрытая тема. Это оказалась семейной тайной, которая уходила в 30-е годы прошлого века — в период коллективизации и раскулачивания.

Экономическое удушение: как работал индивидуальный налог (1928–1929)

Предтечей раскулачивания зажиточного крестьянства стало индивидуальное налогообложение (1928–1929 годы). Индивидуальный налог задумывался не просто как фискальная мера, а как способ экономического удушения крепких единоличников непосредственно перед началом массового раскулачивания и сплошной коллективизации.
Суть и шкала налога.
В отличие от обычного сельскохозяйственного налога, который рассчитывался по стандартным нормам доходности, хозяйства, признанные «кулацкими», переводились на индивидуальный учёт. Налог рассчитывался исходя из совокупного дохода двора. Применялась жесткая прогрессивная шкала: налоговые ставки могли доходить до 70% от всего фиксированного дохода хозяйства.
Признаки «кулацкого» хозяйства (постановление СНК СССР от 21 мая 1929 года):Сроки и условия выплат. Для индивидуально облагаемых хозяйств устанавливались крайне жесткие сроки выплат. Например, требовалось отдать половину налога уже к октябрю. Это лишало крестьян возможности выгодно продать урожай и маневрировать средствами.

Деревня Вичур и её крепкие хозяева

В начале XX века в Вичуре жили довольно зажиточные крестьяне. В маминой деревне батрачили единицы, в отличие от родины моего отца — деревни Скрябино, где половину жителей составляли безлошадные крестьяне и солдатские вдовы с кучей ребятишек. Вичурцы были крепкими хозяевами, имевшими достаточно земли, инвентаря и скота. У всех были лошади и коровы, у большинства — по 2–3 головы «бурёнок» и «саврасок».
Улицу застраивали огромными пятистенными домами. Было 9 домов из кирпича, из них два — двухэтажные. К жилью примыкали крытые дворы, амбары, каменные риги, конюшни, бани. В бывшем починке была своя мельница, кузница, маслобойный завод и кирпичная мастерская в Швецово.

13 зажиточных хозяйств Вичура 1926 года

К кулацким по вышеперечисленным признакам можно отнести 13 вичурских хозяйств из 62 в 1926 году (данные из Сельскохозяйственной переписи 1917 года и следственных дел ОГПУ):
Жгулёв Афанасий Федорович, 1871 г.р. (умер в 1918 году): колесная мастерская, УИ (усовершенствованный инвентарь далее) — молотилка с конным приводом, веялка и сортировка (двоюродный брат моего прадеда Василия Ивановича Жгулёва);
Жгулёв Филипп Федорович, 1877 г.р. (умер в 1929 году): колесная мастерская, молотилка с конным приводом. Лавка у его родной сестры Февронии Федоровны, которая жила в его доме (двоюродный брат моего прадеда, ближайший сосед);

Агафон Аникеев сын Бызов

Достал я надысь с Родной Вятки пыльную ландраточку Нижней Байсы:
Ландратская перепись, РГАДА 350-1-435, 1716 г.

Карточка НП: Адово

Названия населённого пункта:

Адово, Одово, Одовой, Большой Водовой

Происхождение названия:

1. Первичный гидроним (Одо-вай): В основе лежит составная конструкция из двух финно-угорских элементов: марийского этнонима Одо («удмурт») и пермского/удмуртского гидрографического термина вай («приток», «рукав реки»)
Буквально название реки означало «Удмуртский приток»
2. Формирование названия деревни (Одовой / Адово):
Возникшее на реке селение переняло ее гидроним и в старых документах и обиходе именовалось как Одовой или Большой Водовой
Со временем в русском языке безударное начальное Одо- редуцировалось в Адо-. Этому способствовала и народная этимология: соседство деревни с языческим марийским мольбищем ассоциировалось у православного населения с «адовым / бесовским» местом, что и закрепило официальное название Адово.
3. Формирование современного названия реки (Водовойка): Исходное название реки Одо-вай в русской адаптации сначала получило начальный протетический звук «в-» (Водовой), а затем стандартный русский уменьшительный суффикс -ка, образовав гидроним Водовойка.
Таким образом, деревня Адово и река Водовойка — это две исторические формы одного и того же названия. Деревня сохранила адаптированный корень первичной реки (Одовой / Адово), а сама река получила уменьшительно-ласкательную русскую форму (Водовойка).

Появление на карте:

Как и множество нижнебайсинских НП, Адово есть на Плане Генерального Межевания 1792 года.

Кто такие старокрещены и новокрещены?

Работая со старыми переписями XVIII века — ревизскими сказками, ландратскими книгами или первыми метриками Нижней Байсы, исследователи часто натыкаются на непривычные социальные маркеры: «новокрещены из черемис», «старокрещены» или просто «новокрещен Иван Васильев». При этом в соседней деревне люди того же народа могут писаться с традиционными именами вроде Токмурза Сабанчеев, а в третьей — носить привычные русские фамилии уже с петровских времён.
Эти записи — не случайность писаря, а отражение двух совершенно разных волн христианизации края и деятельности одного из самых жестких ведомств Российской империи середины XVIII века.