Свернуть поиск
Дополнительная колонка
Правая колонка
В той давней поре, когда горы Хамар-Дабара ещё помнили, как родились из земных недр, а Байкал был молод и горяч, по его берегам бродил старец — не старый и не молодой, а вечный. Звали его Морозом, и пришёл он сюда с севера, вслед за нерпами, что уплыли по Лене невесть куда. Так вышло, что остался он на байкальском берегу и с тех пор следил, чтобы лёд на озере был ровным, метели — справедливыми, а тайга — сытою.
Шуба у него была белая, как иней на кедровых лапах, с узорами сине-бирюзовыми — будто сам байкальский лёд в неё впаялся. Шапка — остроконечная, как сокуи на прибрежных скалах.
И вот однажды — а дело было поздней осенью, когда тайга уже сменила зелень на рыжий убор и готовилась ко сну — пришёл к старцу мальчишка-подросток. Пришёл из посёлка Слюдянка, с озера. Лицо — обветренное, руки — красные от холода, но глаза живые, горячие.
— Дедушка, — сказал мальчишка, — бабка моя занемогла. Травница она была, всех в округе лечила, а теперь сама лежит, не ест ничего. Говорит, сил нет даже на чай. Мать велела спросить у тебя — нет ли в тайге какого снадобья?
Старец посмотрел на мальчишку долгим взглядом. Не улыбнулся — но и не отказал. Кивнул.
— Есть снадобье. Не знахарское, а старое, как эти кедры. Кедровое молочко зовётся. Но одному тебе не справиться. Пойдём.
И повёл он мальчишку вверх по склону, в кедровник, где деревья стояли как колонны в каменном храме. Был уже ноябрь, и под лапами хрустел первый снег. Под кедрами лежали шишки — тяжёлые, тёмно-бурые, смолистые.
— Вот тебе первое правило, — сказал старец. — Бери только свежие шишки. Те, что с земли, из-под снега, годятся. А которые порыжели, побурели — те бросай. Орех в них горький, прогорклый. Горечь в снадобье — что ложка дёгтя в мёде: испортит всё.
Мальчишка набрал шишек полон мешок. Старец набрал свой — в старый, из берёсты, потёртый, с потемневшими швами.
Потом повёл он его к старому выворотню — кедру, поваленному ветром так, что корень его торчал из земли гигантским корытом. В этом корыте, углублённом временем и дождями, старец и стал работать.
— Смотри, — сказал он и достал из-за пазухи деревянный тычок — пестик тяжёлый, из лиственницы, обтёртый от долгого употребления.
Выбил орехи из шишек. Не торопясь, один за другим, костяшками пальцев провёл по шишке — и тёмные ядра посыпались в берестяное корытце.
— Теперь — толчём. Не всё ядро, а с чечуёй, со скорлупкой. Это важно.
— Почему со скорлупой? — удивился мальчишка.
— Потому что в скорлупе — смола кедровая. Она и горечь свою отдаёт, и силу свою. Молочко с ней — сытнее, гуще. А если без скорлупы — то совсем уж нежное получится, для слабых да малых. Бабке твоей лучше с чечуёй.
И начал толочь. Тычок в руку лёг, будто прирос. Толок — и подливал воды понемногу, холодной, ключевой. Орехи разминались, превращались в кашицу — тёмную, пахучую, с крапинками скорлупы. Запах стоял в тайге такой, что кажется, будто сам кедр рядом задышал.
— Воду грей, — сказал старец. — Не кипяток, а горячую. Вливаешь понемногу, помешиваешь. Кашица белеет, как снежный наст на восходе. Чем дольше мешаешь — тем белее.
Мальчишка попробовал. И правда — масса светлела на глазах, превращалась в нечто похожее на молоко, только с тёплым, ореховым духом, от которого внутри что-то разжималось и теплеть начинало.
— Теперь — в печь, — сказал старец. — У вас печь есть?
— Русская, — кивнул мальчишка.
— Вот и славно. Заливаешь массу кипятком, ставишь в печь, чтоб томилась. Не в жару — в тепле. Печь оттоплена, угли тлеют. Ставишь горшок на приступок и уходишь. Часа на два. Молочко медленно прогревается, скорлупка оседает на дно, а жидкость сверху — белая, с лёгким палевым оттенком, как байкальский лёд на закате.
— А потом?
— Потом — аккуратно сливаешь. Через холстину, через чистую тряпицу льняную. Твёрдое отжимаешь — и отжатое снова можно в дело пустить: ещё раз кипятком залить, второй слив получить, пожиже. А первый — тот крепкий, наваристый. Его и пей.
Старец помолчал.
— Знаешь, отчего это молочко — не просто еда? Оттого что в кедре — вся сила тайги. Ствол его зиму держит, хвоя не опадает, корни в вечной мерзлоте, а всё живой. И орех — это сердце кедра, самое нутро его. Когда ты его толчёшь и разводишь водой — ты не готовишь, ты освобождаешь силу. Понял?
Мальчишка не совсем понял. Но кивнул.
Старец поднялся. Шишечная труха налипла на его белую шубу, и он не отряхивал её.
— Иди домой. Сделай, как я сказал. Дай бабке. К завтрашнему дню будет ей лучше. А рецепт — запомни и передай. Не мне он нужен. Я и так умею. Вам нужен.
Мальчишка побежал — вниз по склону, к Слюдянке, к огонькам в окнах, к тёплой избе. Мешок с орехами на спине покачивался.
Старец остался. Постоял, глядя ему вслед, потом повернулся к Байкалу. Лёгкий ветер тронул его бороду, белую, как буруны при Баргузине. Байкал готовился к зимнему сну...
А наутро бабка выпила кедрового молочка — тёплого, чуть горьковатого от скорлупы, сытного, густого. И говорят, что к вечеру уже сидела на лавке, и глаза её снова стали живыми.
Мальчишка вырос, стал лесником. Рецепт передал своим детям. Те — своим. А Байкальский Дед Мороз по-прежнему живёт на берегу, и в его краях пахнет кедровой смолой — будто и не уходил он никуда.
И если когда-нибудь зимой, в кедровнике на Хамар-Дабаре, вы почувствуете запах кедровых орехов и услышите, как кто-то тяжело и мерно толчёт их в деревянном корытце — не пугайтесь. Это он. Готовит кедровое молочко.

Присоединяйтесь — мы покажем вам много интересного
Присоединяйтесь к ОК, чтобы подписаться на группу и комментировать публикации.
Нет комментариев