Аномалии мистика и не только

Огромный кот Стёпа весом 18 килограммов заорал на всю квартиру — и грабители убежали, бросив ключи В доме у жительницы Самары Александры Егоровой живёт не просто кот. Живёт легенда. Настоящий гигант, зверь весом 18 килограммов, который занимает полдивана, ест как рота солдат и при этом остаётся самым нежным существом на свете. Его зовут Степан — и ему уже 10 лет. Но не только размер делает его знаменитым. Степан — герой. И не в переносном смысле, а в самом что ни на есть прямом. Это случилось ночью. Тишина, обычный вечер в обычной квартире. Степан спал на своём любимом диване, растянувшись во всю длину, хозяйка — в комнате. Ничто не предвещало беды. Но вдруг кот проснулся. Он насторожился, поднял голову, прижал уши. Его чуткий слух уловил странный звук — там, у входной двери. Кто-то возился с замком. Кто-то пытался открыть дверь снаружи. Он почуял чужие запахи и понял: в дом проникают чужаки. Степан встал с дивана, тяжело ступая по полу, и двинулся к двери. Он знал, что должен что-то сделать. И он сделал. Когда дверь открылась и в проёме показались две тени, Степан заорал. Он не мяукнул — он взревел, завыл, зарычал так, что, наверное, было слышно на весь подъезд. Звук был низким, угрожающим, звериным. Грабители замерли на месте. Они увидели перед собой огромного, как барс, кота, который, казалось, был готов броситься на них. — Степа не просто прогнал воров, — вспоминает Александра. — Он их напугал так, что они рванули вниз по лестнице, даже забыв ключи в замке. Напуганные домушники убежали, бросив все инструменты, которые принесли для взлома. Они рассчитывали на тихую, пустую квартиру, а получили сущего монстра, орущего на них из темноты. Степан остался стоять у двери, не подпуская никого близко. Он охранял дом, пока хозяйка не проснулась от шума и не поняла, что произошло. Позже полицейские скажут: эти же грабители уже обчистили несколько соседних квартир. Но в этой — не получилось. Им помешал пушистый страж порядка. Более того, оставленные в замке ключи и отпечатки пальцев помогли установить личности злоумышленников. Благодаря Степану их нашли и задержали. Новость о героическом коте разлетелась по Самаре, а потом и за её пределами. Степа стал звездой соцсетей: его фотографии с подписью «Самарский спасатель» и «Кот-полицейский» расходились в интернете с огромной скоростью. Люди умилялись, пересылали друг другу, восхищались смелостью огромного пушистика. А Степан после случившегося получил заслуженную награду. Хозяйка накормила его любимым фаршем и деревенской сметаной. Он ел с таким аппетитом, что, казалось, благодарит её всей душой. Он бы рад был даже побегать за этим лакомством на задних лапках, да не может: вес не позволяет. А ещё он снова забрался на диван и уснул — теперь спокойно, зная, что его дом под надёжной охраной. — Он у меня вообще не агрессивный, — говорит Александра. — В обычной жизни Степа — ласковый и ленивый гигант. Любит поесть, поспать и полежать на руках. Но в ту ночь в нём проснулся защитник. Видимо, инстинкт сработал. И я ему очень благодарна. Сейчас Степану уже больше 10 лет, он всё так же огромен и всё так же любит сметану. Соседи знают его в лицо, прохожие на улице иногда просят сфотографироваться с ним. А сам кот, кажется, совсем не понимает, почему все вокруг так улыбаются. Он просто живёт свою кошачью жизнь: ест, спит, любит и охраняет. И делает это лучше любых сигнализаций. Эта история — о том, что герой не обязан быть человеком. Иногда он — просто толстый рыжий кот, который в нужный момент просыпается и орёт так громко, что бандиты разбегаются 🤍

Сапожки Ездили в город за запчастями… И Сергей Духанин увидел там в магазине женские сапожки. И потерял покой: захотелось купить такие жене. Хоть один раз-то, думал он, надо сделать ей настоящий подарок. Главное, красивый подарок… Она таких сапожек во сне не носила. Сергей долго любовался на сапожки, потом пощелкал ногтем по стеклу прилавка и спросил весело: — Это сколько же такие пипеточки стоят? — Какие пипеточки? — не поняла продавщица. — Да вот… сапожки-то. — Пипеточки какие-то… Шестьдесят пять рублей. Сергей чуть вслух не сказал «О, ё!..»- протянул: — Да… Кусаются. Продавщица презрительно посмотрела на него. Странный они народ, продавщицы: продаст обыкновенный килограмм пшена, а с таким видом, точно вернула забытый долг. Ну, дьявол с ними, с продавщицами. Шестьдесят пять рублей у Сергея были. Было даже семьдесят пять. Но… Он вышел на улицу, закурил и стал думать. Вообще-то не для деревенской грязи такие сапожки, если уж говорить честно. Хотя она их, конечно, беречь будет… Раз в месяц и наденет-то — сходить куда-нибудь. Да и не наденет в грязь, а — посуху. А радости сколько! Ведь это же черт знает какая дорогая минута, когда он вытащит из чемодана эти сапожки и скажет: «На, носи». Сергей пошел к ларьку, что неподалеку от магазина, и стал в очередь за пивом. Представил Сергей, как заблестят глаза у жены при виде этих сапожек. Она иногда, как маленькая, до слез радуется. Она вообще-то хорошая. С нами жить — надо терпение да терпение, думал Сергей. Одни проклятые выпивки чего стоят. А ребятишки, а хозяйство… Нет, они двужильные, что могут выносить столько. Тут хоть как-нибудь, да отведешь душу: выпьешь когда — все легче маленько, а ведь они с утра до ночи, как заводные. Очередь двигалась медленно, мужики без конца «повторяли». Сергей думал. Босиком она, правда, не ходит, чего зря прибедняться-то? Ходит, как все в деревне ходят… Красивые, конечно, сапожки, но не по карману. Привезешь, а она же первая заругает. Скажет, на кой они мне, такие дорогие! Лучше бы девчонкам чего-нибудь взял, пальтишечки какие-нибудь — зима подходит. Наконец Сергей взял две кружки пива, отошел в сторону и медленно стал пропускать по глоточку. И думал. Вот так живешь — сорок пять лет уже, — все думаешь: ничего, когда-нибудь буду жить хорошо, легко. А время идет… И так и подойдешь к той ямке, в которую надо ложиться, — а всю жизнь чего-то ждал. Спрашивается, какого дьявола надо было ждать, а не делать такие радости, какие можно делать? Вот же: есть деньги, лежат необыкновенные сапожки — возьми, сделай радость человеку! Может, и не будет больше такой возможности. Дочери еще не невесты — чего-ничего, а надеть можно — износят. А тут — один раз в жизни… Сергей пошел в магазин. — Ну-ка дай-ка их посмотреть, — попросил он. — Чего? — Сапожки. — Чего их смотреть? Какой размер нужен? — Я на глаз прикину. Я не знаю, какой размер. — Едет покупать, а не знает, какой размер. Их примерять надо, это не тапочки. — Я вижу, что не тапочки. По цене видно, хэ-хэ… — Ну и нечего их смотреть. — А если я их купить хочу? — Как же купить, когда даже размер не знаете? — А вам-то что? Я хочу посмотреть. — Нечего их смотреть. Каждый будет смотреть. — Ну, вот чего, милая, — обозлился Сергей, — я же не прошу показать мне ваши панталоны, потому что не желаю их видеть, а прошу показать сапожки, которые лежат на прилавке. — А вы не хамите здесь, не хамите! Нальют глаза-то и начинают… — Чего начинают? Кто начинает? Вы то, поили меня что так говорите? Продавщица швырнула ему один сапожок. Сергей взял его, повертел, поскрипел хромом, пощелкал ногтем по лаково блестевшей подошве… Осторожненько запустил руку вовнутрь… «Нога-то в нем спать будет», — подумал радостно — Шестьдесят пять ровно?- спросил он. Продавщица молча, зло смотрела на него. «О господи!- изумился Сергей. — Прямо ненавидит. За что?» — Беру, — сказал он поспешно, чтоб продавщице поскорей бы уже отмякла, что ли, — не зря же он отвлекает ее, берет же он эти сапожки. — Вам платить или кассиру? Продавщица, продолжая смотреть на него, сказала негромко: — В кассу. — Шестьдесят пять ровно или с копейками? Продавщица все глядела на него; в глазах ее, когда Сергей повнимательней посмотрел, действительно стояла белая ненависть. Сергей струсил… Молча поставил сапожок и пошел к кассе. «Что она?! Сдурела, что ли, — так злиться? Так же засохнуть можно, не доживя веку». Оказалось, шестьдесят пять рублей ровно. Без копеек. Сергей подал чек продавщице. В глаза ей не решался посмотреть, глядел выше тощей груди. «Больная, наверно», — пожалел Сергей. А продавщица чек не брала. Сергей поднял глаза… Теперь в глазах продавщицы была и ненависть, и какое-то еще странное удовольствие. — Я прошу сапожки. — На контроль, — негромко сказала она. — Где это? — тоже негромко спросил Сергей, чув ствуя, что и сам начинает ненавидеть сухопарую продавщицу. Продавщица молчала. Смотрела. — Где контроль-то? — Сергей улыбнулся прямо в глаза ей. — А? Да не гляди ты на меня, не гляди, милая, — женатый я. Я понимаю, что в меня сразу можно влюбиться, но… что я сделаю? Терпи уж, что сделаешь? Так где, говоришь, контроль-то? У продавщицы даже ротик сам собой открылся… Такого она не ждала. Сергей отправился искать контроль. «О-о! — подивился он на себя. — Откуда что взялось! Надо же так уесть бабу. А вот не будешь психовать зря. А то стоит — вся изозлилась». На контроле ему выдали сапожки, и он пошел к своим, на автобазу, чтобы ехать домой. (Они приезжали на своих машинах, механик и еще два шофера.) Сергей вошел в дежурку, полагая, что тотчас же все потянутся к его коробке — что, мол, там? Никто даже не обратил внимания на Сергея. Как всегда — спорили. Видели на улице молодого попа и теперь выясняли, сколько он получает. Больше других орал Витька Кибяков, рябой, бледный, с большими печальными глазами. Даже когда он надрывался и, между прочим, оскорблял всех, глаза оставались печальными и умными, точно они смотрели на самого Витьку — безнадежно грустно. — Ты знаешь, что у него персональная «Волга»?! — кричал Рашпиль (Витьку звали «Рашпиль»), — У их, когда они еще учатся, стипендия — сто пятьдесят рублей! Понял? Сти-пен-дия! — У них есть персональные, верно, но не у молодых. Чего ты мне будешь говорить? Персональные — у этих… апостолов. Не у апостолов, а у этих… как их?.. — Понял? У апостолов — персональные «Волги»! Во, пень дремучий. Сам ты апостол! — Сто пятьдесят стипендия! А сколько же тогда оклад? — А ты что, думаешь, он тебе за так будет гонениям подвергаться? На! Пятьсот рублей хотел? — Он должен быть верующим! Сергей не хотел ввязываться в спор, хотя мог бы поспорить: пятьсот рублей молодому попу — это много. Но спорить сейчас об этом… Нет, Сергею охота было показать сапожки. Он достал их, стал разглядывать. Сейчас все заткнутся с этим попом… Замолкнут. Не замолкли. Посмотрели, и все. Один только протянул руку — покажи. Сергей дал сапожок. Шофер (незнакомый) поскрипел хромом, пощелкал железным ногтем по подошве… И полез грязной лапой в белоснежную, нежную… внутрь сапожка. Сергей отнял сапожок. — Куда ты своим поршнем? Шофер засмеялся. — Кому это? — Жене. Тут только все замолкли. — Кому? — спросил Рашпиль. — Клавке. — Ну-ка?.. Сапожок пошел по рукам; все тоже мяли голенище, щелкали по подошве… Внутрь лезть не решались. Только расшеперивали голенище и заглядывали в белый, пушистый мирок. Один даже дунул туда зачем-то. Сергей испытывал прежде незнакомую гордость. — Сколько же такие? — Шестьдесят пять. Все посмотрели на Сергея с недоумением. Сергей слегка растерялся. — Ты что, офонарел? Сергей взял сапожок у Рашпиля. — Во! — воскликнул Рашпиль. — Серьга… дал! Зачем ей такие? — Носить. Сергей хотел быть спокойным и уверенным, но внутри у него вздрагивало. И привязалась одна тупая мысль: «Половина мотороллера. Половина мотороллера». И хотя он знал, что шестьдесят пять рублей — это не половина мотороллера, все равно упрямо думалось. «Половина мотороллера». — Она тебе велела такие сапожки купить? — При чем тут велела? Купил, и все. — Куда она их наденет-то? — весело пытали Сергея. — Грязь по колено, а он — сапожки за шестьдесят пять рублей. — Это ж зимние! — А зимой в них куда? — Потом, это ж на городскую ножку. Клавкина-то не полезет сроду… У ей какой размер-то? Это ж ей — на нос только. — Какой она носит-то? — Пошли вы!.. — вконец обозлился Сергей. — Чего вы-то переживаете? Засмеялись. — Да ведь жалко, Сережа! Не нашел же ты их, шестьдесят пять рублей-то. — Я заработал, я и истратил, куда хотел. Чего базарить-то зря? — Она тебе, наверно, резиновые велела купить? Резиновые… Сергей вовсю злился. — Валяйте лучше про попа — сколько он все же получает? — Больше тебя. — Как эти… сидят, курва, чужие деньги считают. — Сергей встал. — Больше делать, что ли, нечего? — А чего ты в бутылку-то лезешь? Сделал глупость, тебе сказали. И не надо так нервничать… — Я и не нервничаю. Да чего ты за меня переживаешь-то?! Во, переживатель нашелся! Хоть бы у него взаймы взял, или что… — Переживаю, потому что не могу спокойно на дураков смотреть. Мне их жалко… — Жалко — у пчелки в попке. Жалко ему! Еще немного позубатились и поехали домой. Дорогой Сергея доконал механик (они в одной машине ехали). — Она тебе на что деньги-то давала? — спросил механик. Без ехидства спросил, сочувствуя. — На что-нибудь другое? Сергей уважал механика, поэтому ругаться не стал. — Ни на что. Хватит об этом. Приехали в село к вечеру. Сергей ни с кем не подосвиданькался… Не пошел со всеми вместе — отделился, пошел один. Домой. Клавдя и девочки вечеряли. — Чего это долго-то? — спросила Клавдя. — Я уж думала, с ночевкой там будете. — Пока получили да пока на автобазу перевезли… Да пока там их разделили по районам… — Пап, ничего не купил? — спросила дочь, старшая, Груша. — Чего? — По дороге домой Сергей решил так: если Клавка начнет косоротиться, скажет — дорого, лучше бы вместо этих сапожек… «Пойду и брошу их в колодец». — Купил. Трое повернулись к нему от стола. Смотрели. Так это «купил» было сказано, что стало ясно — не платок за четыре рубля купил муж, отец, не мясорубку. Повернулись к нему… Ждали. — Вон, в чемодане. — Сергей присел на стул, полез за папиросами. Он так волновался, что заметил: пальцы трясутся. Клавдя извлекла из чемодана коробку, из коробки вытянула сапожки… При электрическом свете они были еще красивей. Они прямо смеялись в коробке. Дочери повскакивали из-за стола… Заахали, заохали. — Тошно мнеченьки! Батюшки мои!.. Да кому это? — Тебе, кому. — Тошно мнеченьки!.. — Клавдя села на кровать, кровать заскрипела… Городской сапожок смело полез на крепкую, крестьянскую ногу. И застрял. Сергей почувствовал боль. Не лезли… Голенище не лезло. — Какой размер-то? — Тридцать восьмой… Нет, не лезли. Сергей встал, хотел натиснуть. Нет. — И размер-то мой… — Вот где не лезут-то. Голяшка. — Да что же это за нога проклятая! — Погоди! Надень-ка тоненький какой-нибудь чулок. — Да кого там! Видишь?.. — Да… — Эх-х!.. Да что же это за нога проклятая! Возбуждение угасло. — Эх-х! — сокрушалась Клавдя. — Да что же это за нога! Скольно они?.. — Шестьдесят пять. — Сергей закурил папироску. Ему показалось, что Клавдя не расслышала цену. Шестьдесят пять рубликов, мол, цена-то. Клавдя смотрела на сапожок, машинально поглаживала ладонью гладкое голенище. В глазах ее, на ресницах, блестели слезы… Нет, она слышала цену. — Черт бы ее побрал, ноженьку! — сказала она. — Разок довелось, и то… Эхма! В сердце Сергея опять толкнулась непрошеная боль… Жалость. Любовь, слегка забытая. Он тронул руку жены, поглаживающую сапожок. Пожал. Клавдя глянула на него… Встретились глазами. Клавдя смущенно усмехнулась, тряхнула головой, как она делала когда-то, когда была молодой, — как-то по-мужичьи озорно, простецки, но с достоинством и гордо. — Ну, Груша, повезло тебе. — Она протянула сапожок дочери. — На-ка, примерь. Дочь растерялась. — Ну! сказал Сергей. И тоже тряхнул головой. — Десять хорошо кончишь — твои. Клавдя засмеялась. Перед сном грядущим Сергей всегда присаживался на низенькую табуретку у кухонной двери — курил последнюю папироску. Присел и сегодня… Курил, думал, еще раз переживал сегодняшнюю покупку, постигал ее нечаянный, большой, как ему сейчас казалось, смысл. На душе было хорошо. Жалко, если бы сейчас что-нибу дь спугнуло бы это хорошее состояние, эту редкую гостью-минуту. Клавдя стелила в горнице постель. — Ну, иди… — позвала она. Он нарочно не откликнулся, — что дальше скажет — Сергунь! — ласково позвала Клава. Сергей встал, загасил окурок и пошел в горницу. Улыбнулся сам себе, качнул головой… Но не подумал так: «Купил сапожки, она ласковая сделалась». Нет, не в сапожках дело, конечно, дело в том что… Ничего. Хорошо. Василий Шукшин #рассказы

Обыск у цыган. Приехали. Нас не пускают. Стою у ворот, руки в карманах, пальцы нащупывают зажигалку. Моросит. По двору, за трёхметровым железным забором, рыщут два громадных алабая. Мышцы у псов — как у быков. Один чёрный, другой белый, как инь и янь. Лают не просто яростно, а с таким глухим надрывом, что аж в солнечное сплетение давит. Прямо слышу — не просто территорию охраняют, а предупреждают: сюда лучше не лезь, живым не выйдешь. Дом двухэтажный, крепкий, с резными наличниками и спутниковой антенной на крыше. Такой не строят для бедной жизни. Мы звоним, стучим, кричим — реакции ноль. Занавески на окнах чуть шевелятся, как веки у человека, притворившегося спящим. Хозяева дома. Нас ждут. Но не для того, чтобы пустить. Ждут, чтобы успеть зачистить следы. Чтобы сделать вид, что мы приехали зря. Собаки уже на взводе. Носами бьют в ворота, лают, рвутся наружу. Они не просто охраняют — они готовы умирать за эту территорию. Перелезешь — считай, билет в один конец. На руках у нас постановление на обыск. Есть основания полагать, что внутри могут быть не только запрещённые вещества, но и вещдоки по другому делу. А время в таких случаях работает не на нас. Затянешь на десять минут — и всё уйдёт в печку, в унитаз, или ещё куда. Решать надо быстро. Ни у кого из нас желания умирать за служебный долг в буквальном смысле не было. Решили звонить кинологам. Благо, база у них неподалёку — минут пятнадцать езды. Объясняем, что ситуация критическая: территория закрыта, на ней два агрессивных алабая, и есть реальная угроза уничтожения улик. Через пятнадцать минут подъезжает тёмно-зелёный служебный «УАЗик». Скрип тормозов, дверца хлопает — и из машины выходит молодой парень. Лет двадцать пять, худощавый, но с крепкой осанкой. Двигается уверенно, с какой-то внутренней тишиной. Не суетится, не осматривается по сторонам. На нём чёрные тактические штаны и армейские ботинки. Из машины он достаёт плотную, тяжёлую куртку. Куртка кинолога — не просто защита, это как броня. Ткань грубая, будто прорезиненная, с вставками из плотной кожи на рукавах и плечах — чтобы собачьи клыки не прокусили. Цвет — тёмно-серый, выцветший от времени. Спереди — широкие липучки, нашивка «КИНОЛОГ» на груди, карманы набиты снаряжением: перчатки, шнуры, свисток, что-то ещё, на первый взгляд непонятное. Натягивает куртку поверх кофты, застёгивается. По его лицу — никакой эмоции. Только спокойствие. Смотрит на меня и спрашивает: — Сколько их там? — Двое, — отвечаю, — показываю на двор. — Вон там, оба бегают, не подпускают никого. Он не кивает, не переспрашивает. Просто идёт к забору, как будто его там ждёт не стая бешеных псов, а просто старый знакомый. Подходит к лестнице — как к последнему барьеру. Ни слова, ни взгляда в сторону. Всё внимание — на забор и то, что за ним. Мы стоим рядом, напряжённые, как струны. Кто-то машинально щёлкает затвором — просто чтобы убедиться, что патрон в патроннике. У всех на лице — не интерес, а тишина перед прыжком. Он начинает подъём. Шаг за шагом, будто идёт по канату над пропастью. На каждой ступени задерживается на долю секунды — не от страха, от хладнокровной оценки. Собаки уже его чуют. Белый алабай бьёт лапами по железу, подпрыгивает на два метра вверх — такой рывок, что кажется, зацепит. Чёрный обходит с фланга, рычит глухо и злобно — будто мотор старого Урала, вот-вот взорвётся. Он добирается до самой верхней ступени, как скалолаз на вершину. Секунда паузы — осмотр с высоты. Потом — резкое, отточенное движение: одной рукой хватает лестницу, словно клюшку, и с лёгким хрустом металла перекидывает её через забор. Та глухо стукается о землю во дворе. Ни капли колебания. Он ставит ногу на край бетонной стены, выпрямляется в полный рост — силуэт на фоне пасмурного неба. И тут же начинает спуск, точно и спокойно, будто каждый миллиметр его движения заранее прописан в инструкции по выживанию. Я с Илюхой уже на вершине забора. Стоим в полуприседе, как стрелки на вышке. Пистолеты в руках, стволы направлены вниз, предохранители сняты — всё по боевому. Снизу псы уже рвутся в бой, грохочут, как два танка по железу. А мы держим прицел на них, на каждый их рывок, на каждый вздёрнутый оскал. В голове одна мысль крутится, чёткая и сухая: если пойдут на него — стреляем. Без колебаний. Без разговоров. В упор. Там, за забором, сейчас не дрессировка — там жизнь. Его жизнь. Кинолог начинает спуск. Не спеша. Ни суеты, ни дрожи в руках — будто не два пса внизу, а просто ветер дует в лицо. И вот на середине лестницы он вдруг делает странное — останавливается и разворачивается. Лицом к собакам. Прямо, в полный рост. И смотрит. Пристально. Не агрессивно — внимательно. Как будто не он в опасности, а они. Псы сбиваются с ритма. На секунду замирают. Белый пятится на шаг назад, чёрный обходит с боку — не нападает, а изучает. Лай стихает, остаётся только рык — низкий, глухой, напряжённый. Он снова начинает движение. Аккуратно, точно. Ступает на землю, как человек, оказавшийся на минном поле. И в тот же миг — вспышка. Собаки срываются с места. Один — в лоб, другой по дуге. Мгновенно. Клыки сверкают, лапы врываются в землю. Мы с Илюхой на заборе, уже с полусжатым курком — счёт идёт на доли секунды. Но он не двигается. Стоит. Как памятник. Ни жеста, ни звука. Только взгляд — спокойный, тяжёлый. Не испуг, не вызов. Просто присутствие. И вдруг — тишина в движении. Алабаи тормозят. Замедляются. Не останавливаются — но уже не атакуют. Обходят по дуге, кружат, как охотники, потерявшие цель. Смотрят на него, обнюхивают воздух. Понимают: этот — не из тех, кто убегает. Этот — другой. Он что-то говорит — негромко, ровно, почти шёпотом. Ни угрозы, ни приказа — просто голос, уверенный и спокойный, как будто разговаривает с уставшими друзьями после долгой дороги. Затем он медленно тянется к нагрудному карману, вытаскивает небольшой серый мешочек. Расстёгивает — и в руке появляется лакомство. Показывает ладонь, открыто, без резких движений. Собаки замирают. Мгновение тишины, только дыхание, тяжёлое и прерывистое, слышно в воздухе. Потом белый делает первый шаг. Медленно, но без сомнений. Подходит вплотную, вглядывается в лицо парня и… берёт угощение прямо из его руки. А через секунду — виляние хвоста. Настоящее, широкое, как у доброй деревенской дворняги. Чёрный не отстаёт. Подходит осторожно, будто проверяет, не подвох ли. Нюхает руку, потом — лакомство, и тоже берёт. Не рычит. Не злится. Просто принимает, как должное. И тоже — хвост слегка покачивается. Секунда — и перед нами уже не два взведённых бойца, а две здоровенные собаки, которые будто только что вспомнили, что они когда-то были щенками. Кинолог медленно отступает назад, не отрывая взгляда от собак. Его движения плавные и уверенные — ни шагу назад, ни лишнего жеста. Он мягко зовёт их голосом, который уже стал для них знакомым и успокаивающим. Белый алабай первым поворачивается и идёт следом за ним, как послушный ученик. Чёрный слегка отстаёт, оглядываясь, но тоже не уходит далеко — доверие уже завоёвано. Он разворачивается и неторопливо идёт вдоль забора, ни разу не оглянувшись — уверен, что они следуют за ним. И действительно, алабаи идут следом, как тени, не лая, не рыча, только тяжёлое дыхание позади. Подходит к вольеру — металлическая решётка, массивная дверь, замок с защёлкой. Кинолог тянется к ней спокойно, будто открывает дачную калитку, а не загон для двух зверюг весом под сотню каждый. Без суеты щёлкает замком, открывает створку и чуть оборачивается. — На место, — говорит он тихо, но так, что в этом голосе нет вариантов "нет". Собаки, не споря, заходят внутрь. Словно им всё это давно знакомо. Словно это не он им приказал, а они сами решили — "пожалуй, пора". Кинолог закрывает дверь и надёжно запирает её, проверяя замок несколько раз. Только тогда он оборачивается к нам и устало выдыхает. — Можно, — говорит он коротко, качая головой. — Территория теперь под контролем. Подходит к калитке, щёлкает замками и с усилием распахивает дверь. В этот момент на лице появляется легкая улыбка — будто мы вместе только что прошли через небольшое, но очень важное испытание. — Заходите, — приглашает он. Мы влетаем во двор, не теряя ни секунды. На крыльце уже шум, кто-то хлопает дверью, внутри слышны шаги, суета. Заходим в дом — запах резкий, химический, будто что-то горит. Хозяева на месте. Один в ванной — по локоть в бачке унитаза, вода мутная, с разводами. Второй на кухне, у плиты, в руках пластиковая бутылка с чем-то тёмным — видно, только что пытался сжечь или растворить. — Всем лежать, мордой в пол! — голос у нас отработанный, без эмоций, но со сталью. Начинаем работать быстро, как на автомате. Один из оперативников выдёргивает из ванной пакет, часть уже ушла в слив — слишком поздно. Другой достаёт из мусорного ведра обугленные остатки упаковки — ещё горячие, плавленый пластик тянется нитями. Часть вещества уничтожена, но не всё. Они не успели. Мы вовремя. Прошёл месяц. Дежурство, обычный выезд — на окраине города, частный сектор, какая-то тёмная история с кражей и поножовщиной. Подъехали, оцепили, начали осмотр. И вдруг вижу — знакомая фигура в служебной куртке с нашивкой, спускается с порога дома, в руках — поводок, рядом немецкая овчарка. Тот самый кинолог. Тот, что заходил к алабаям, как к себе во двор. Мы пересеклись взглядами — тот самый спокойный, хладнокровный взгляд, который я уже запомнил с того дня. Он кивнул коротко, как делают люди, привыкшие больше делать, чем говорить. Я подошёл, протянул руку: — Здравствуй, укротитель зверей. Я тогда ещё хотел спросить, да всё некогда было. Скажи, ну по-честному — как ты этих алабаев взял? Что ты им, на ухо шепнул? Он усмехнулся — та же лёгкая ухмылка, едва заметная, будто с краю губ кто-то уголёк положил. — Ничего не шептал, — сказал он спокойно. — Просто не боялся. Пауза. Потом, почти как будто сам с собой: — Собаки чувствуют страх. Лучше людей. Это не эмоция — это запах. Ты можешь молчать, не двигаться, даже не смотреть в их сторону — а они уже знают. Если внутри у тебя хаос, паника — они рвут. А если ты стоишь, как бетон, спокоен — они начинают сомневаться. А когда собака сомневается… уже не ты боишься её, а она — тебя. Всё просто. Когда мы тогда разговаривали, он сказал одну вещь, которая меня зацепила больше всего: — Люди страшнее собак. Я спросил: — Почему? Он посмотрел вдаль, на какой-то свой внутренний экран, и ответил: — Потому что собака не умеет притворяться. Если боится — видно. Если злится — видно. Если уважает — ты это почувствуешь сразу. А человек может тебе улыбаться, кивать, говорить правильные слова — и всё равно в голове держать гвоздь, которым тебе же в спину и вонзит. Он похлопал ладонью по боку своей овчарки, коротко скомандовал, и они двинулись в сторону заднего двора. После той встречи с кинологом и его словами — особенно про то, что люди страшнее собак — я долго не мог выкинуть это из головы. Сначала вроде ничего особенного: ну да, мол, собаки честнее. Но чем больше я прокручивал эту сцену — его взгляд, спокойную походку, то, как он просто стоял, не двигаясь, когда два алабая неслись на него, — тем яснее понимал: в его словах была не просто истина. Там было настоящее оружие. Оружие, которому нас, оперативников, не учат ни на лекциях, ни на стрельбищах. Его не найдёшь в уставах, не вычитаешь в методичках. Это нечто, что не выдадут с жетоном и кобурой — оно приходит с опытом. Или не приходит вовсе. Он сказал: — Собаки чувствуют страх. Лучше людей. Это не эмоция — это запах. И это ведь правда. Сколько раз я сам чувствовал, как в комнате с подозреваемым атмосфера меняется, стоит тебе хоть на секунду потерять внутренний центр. Стоит занервничать — и всё. Он уже тебя считал. Уже начинает вести себя иначе: наглее, дерзко, на шаг вперёд. А ты ещё и слова не сказал. Всё — по взгляду, по дыханию, по микродвижению. Внутреннее состояние — вот что важно. Тот кинолог тогда ничего не продемонстрировал, не выпендривался, не играл на публику. Он просто был уверен. Не в собаках. В себе. Он не думал о нападении, не строил тысячу вариантов. Он просто не боялся. И не потому что безрассудный. А потому что знал, кто он есть и зачем здесь. И это, пожалуй, главный вывод для меня из всей этой истории: Страх — это не слабость. Но его надо держать за горло. Потому что его чует каждый — пёс, вор, наркоман, убийца. А если ты внутри крепкий, как бетон — тебя уважают. Даже если не понимают, почему. Собаки не умеют притворяться. Люди — да. Но и те, и другие чувствуют, кто стоит перед ними: человек с пустыми глазами или с тем, что в этой работе важнее пистолета — внутренним стержнем. И каждый раз, когда я теперь захожу в дом, где может быть опасно, вспоминаю этого худого парня в куртке кинолога. Его взгляд. Его спокойствие. И стараюсь быть как он. Не громким. Не страшным. А настоящим. Автор: Капитан Гришин. #рассказы

Помощь - Истории из жизни Почему я больше никогда не беру попутчиков после Саратова⁠ Случай из детства Братик⁠ Semen.Z Почему я больше никогда не беру попутчиков после Саратова⁠ Я не суеверный. Двадцать лет за рулём фуры - если начнёшь верить в приметы, лучше сразу увольняйся. Чёрная кошка перебежала - ну перебежала. Число 13 - ну 13. Разбитое зеркало - зло, но только потому что новое стоит восемь тысяч. Но после одного случая я перестал брать попутчиков на ночных участках. Не потому что мистика. А потому что люди бывают страшнее любой мистики. Дело было в ноябре. Тащил сборку из Москвы в Волгоград. Обычный рейс, обычная трасса, обычная ночь. После Саратова трасса пустеет - кто ездил, тот знает. Фонарей нет. Населёнки нет. Есть ты, фары и сто двадцать километров темноты. На обочине стоит мужик. Рука поднята. Одет нормально - куртка, рюкзак. Не бомж, не пьяный. Я обычно не останавливаюсь, но тут минус пятнадцать, а до ближайшей заправки километров сорок. Ладно, думаю. Человек же. Сел. Поздоровался. Нормальный вроде мужик, лет сорок пять. Говорит - машина сломалась, эвакуатор только утром, надо до Камышина добраться. Ок, мне по пути. Первые полчаса - тишина. Я не навязываюсь, он молчит. Нормальная история. Потом он начинает разговаривать. И вот тут у меня внутри щёлкнул тот самый тумблер, который за двадцать лет на трассе ни разу не ошибался. Он задаёт вопросы. Но не те вопросы, которые задаёт нормальный попутчик. Не «давно за рулём?» и не «откуда едешь?». А: «Один едешь?» «Часто по этой трассе?» «Груз ценный?» «На заправке останавливаться будешь?» Я отвечаю спокойно, но внутри уже всё собралось. Рука на телефоне. В голове - карта, где ближайший пост ДПС. И я делаю то, чему меня научил один старый водила ещё в нулевых. Беру телефон. Набираю номер. Говорю громко: «Серёг, привет. Да, я на подъезде. Минут сорок. Ага, с попутчиком еду, мужик до Камышина. Давай, встречай на заправке, как обычно.» Никакого Серёги нет. Я звонил на свой второй номер, который не отвечает. Мужик замолчал. Совсем. Через десять минут говорит: «Слушай, высади меня тут, мне тут ближе будет.» Тут - это чистое поле. Ни дома, ни поворота, ни тропинки. «Ближе» - к чему? Высадил. Поехал. В зеркало смотрю - он стоит и смотрит вслед. Потом достаёт телефон. Может, я параноик. Может, мужик реально хотел выйти в поле посреди ночи при минус пятнадцати. Бывает же, да? На заправке за Камышином разговорился с другим дальнобоем. Он говорит: «А ты знаешь, что тут месяц назад фуру вскрыли? Водилу на обочину выкинули, груз увели. И началось с попутчика.» С тех пор - нет. Не беру. Хоть дождь, хоть мороз, хоть там Дед Мороз с мешком стоит. Мигну аварийкой - извини, брат. Но дверь не открою. Жена говорит: «Ты стал чёрствый.» Нет. Я стал живой. Ник автора неизвестен

— Простите, вы меня на постой не пустите? Я проживание отработаю — постучал Сергей в первый же попавшийся дом. Выглянул стaрый дед — Иди ужо отсюдова, прoходимец. Лазиют тут всякие -и захлопнул дверь. Во второй, в третьей ему тоже отказали. В четвёртой послали мaтом и спустили огромного пса. Тот оторвал у его куртки рукав наполовину. И так холод собачий, что зуб на зуб не попадает. Ещё и дыра новая появилась. — Видно судьба такая, пoмирать от мороза в незнакомой местности. Главное название деревни гостеприимное «Добрянка». А на самом деле «Грубиянка» — засмеялся вслух Сергей и укутавшись в тонкую куртенку, закрыл глаза. Он где-то слышал, что на морозе можно уснуть и не проснуться. Может это и к лучшему. Надоело, как собаке бездомной жить. Если бы его бывшие коллеги и друзья увидели сейчас Сергея, ужаснулись. Талантливый инженер с высшим образованием. Прекрасный семьянин. Любимая жена и лапочка дочка. Всё это было восемь лет назад. И квартира и семья. И родители. И Сергея и Лены. Но все это рухнуло в один миг. Одна банка грибов, купленная на рынке, погубила всю семью. Кроме него. Потому что он грибы с детства не любил. Может все бы и обошлось,если при первых же симптомах обратились к врачам, но все подумали, что подцепили, какой-то вирус. Неотложку вызвали только тогда, когда дочка вдруг упала в обморок. Бригада приехала хорошая, все расспросили досконально. Что пили, что ели? Как про грибы услышали, увезли срочно в больницу. А Сергея, как назло дома не было. У них корпоратив за городом был. Он и ехал не хотел, но это было обязательно. Вроде тренинга для сплочения коллектива . Банька, бассейн, шашлыки, и многое другое. Сергей, как будто чувствовал, мало пил. В биллиард на интерес играл. Когда ему позвонили, он вызвал такси, которое ехало год, так ему показалось. Когда доехал, дочь, жена и тёща, были уже там где тихо и холодно. Остальные ушли в одну ночь, с разницей в несколько часов. Так Сергей остался совсем один. Друзья ему помогли. Собрали деньги, на услуги ритуальных услуг. Сергей почти ни на что не реагировал. Он пил. Много. Постепенно друзей заменили случайные собутыльники. Квартира превратилась в бомжатник. Всех разогнал новый знакомый Иван. Заставил его привести себя в порядок. Вызвал клининговую службу и предложил — Серёга, хватит тебе уже. Здесь все о семье напоминает. Продавай эту квартиру и купи себе поменьше. Зато может и жизнь нормализуется — Сергей согласился. Иван привёл двух человек. Нотариуса и свидетеля сделки. При них показал всю сумму и даже сфотографировал, как Сергей берет эти деньги. Когда все ушли, Иван поставил бутылку на стол. — Что обмоем нашу сделку? — Сергей сказал — Да ты же сам мне говорил, что надо в завязку идти. А сам предлагаешь — Иван натянуто засмеялся — Это святое дело. Сделку для успеха обязательно хоть глотком надо отметить. А то счастья не видать. А потом. Сергей помнил, что выпил рюмку, другую. Опьянел быстро. Иван пил или нет, он не помнил. Но тех двоих он запомнил, они ему два ребра и копчик сломали. — Такова жизнь, Серёжа — с усмешкой сказал Иван, собирая деньги в свою сумку. Если бы не такие как ты лохи, пришлось бы в конторе штаны протирать. А забыл. На тебе пятихатку, завтра на похмел. Выкидывайте его отсюда ребята — и наклонился к Сергею — Судиться не советую. У меня там все слажено и улажено. Пока, лошок- и пропел — Пока на свете есть лошки, мы будем жить в достатке.. Ну а потом увольнение с работы. Кто будет держать грязного, вонючего человека с вечным перегаром. Потом началась кочевая жизнь. Мусорные бачки, теплотрассы. А как-то услышал он одну историю. О том, как один мужик смог подняться со дна этого вечного болота. Как будто уехал в деревню дальнюю. Попросился на постой к старикам одиноким, помогал им. Работу нашёл. Жену среди местных. Сейчас свиней держит и мясо продаёт. Быль это была или сказка, но Сергей решил попробовать. Вышел на трассу. Долго стоял, никто не останавливался. Видок то у него ещё тот был. Пока старичок на старом Запорожце не довёз. Сергей сам попросил его остановится, когда увидел название деревни. Думал, что судьба, а оказалось, что ты на этом свете никому не нужен. — Эй мужик, просыпайся. Господи, замёрз уже что-ли? Немудренно в такой одежонке — тряс его кто-то за плечо. Он застонал и попробовал открыть залепленные инеем глаза. Перед ним на корточках сидела женщина в тулупе и шали. — Слава Богу, живой. А ну вставай? Не можешь? Ноги не гнутся? Сейчас подожди. Только не засыпай больше — и она быстро пошла, скрипя валенками. Сергей старался, правда. Но сон снова стал наползать на него как тёплое одеяло. — Да помоги ты мне, Господи. Хоть чуток шевелись — услышал он и как будто потерял связь с реальностью. Только тряску саней помнил и запах водки, которой его растирали. Понемногу становилось все теплее, потом вообще жарко и он уснул. Проснулся утром, лежит в незнакомом доме, на диване, накрытый двумя одеялами. В комнату зашла пухленькая женщина — Проснулся? Вот хорошо. Ещё бы немного и замёрз бы до cмерти. Хорошо, что баба Люба в магазин зашла и стала говорить, что мужик по деревне ходит и на постой просится. Я сразу магазин на замок, продавцом работаю, и тебя искать пошла. Еле нашла. Как сугроб уже был, по воротнику только и заметила — — Вот ведь люди стали. Видят же, что человеку деваться некуда, так хоть бы кружку чая дали — приговаривала она, поя его с ложки бульоном — А с другой стороны, вдруг ты вoр или ещё хуже. Повезло тебе, я бесстрашная. Ну ничего, встанешь на ноги, все расскажешь, а сейчас спи. Тебе силы нужны! Через месяц затяжной простуды, Сергей встал с постели. Даша обрадовалась — Ну слава Богу, оклемался. Что дальше делать думаешь? Он беспомощно развёл руками — Не знаю, Даш. Я никому не нужен в этой жизни. Меня никто не ищет, не ждёт. Если бы не ты, давно на том свете был. Спасибо тебе огромное — и поцеловал ей руку. Даша зарделась, как маков цвет. — Ну вы прямо совсем. Руки целовать. Не я бы, другой помог — Сергей покачал головой — Нет, это ты мой ангел — хранитель — сказал Сергей. — Ну раз я твой ангел, живи у меня. Помогать мне будешь. И дома по хозяйству и на работе. Согласен? Сергей кивнул, ему было комфортно в этом небольшом домике, но смущённо сказал — Я согласен. Но признаюсь честно, ничего не умею. Даже дров поколоть.. Даша залихватски тряхнула косой — Научим всему. Главное, чтобы руки и ноги на месте были. Ты кто по специальности? — Сергей сел и жестом попросил её присесть рядом — Я инженер. Чтобы не было между нами недомолвок, я тебе расскажу, как попал сюда и почему. Даша заплакала, когда он закончил рассказ — Боже мой, сколько же на тебя навалилось. Но ничего, время лeчит и расставляет все на свои места. Сергей прожил у Даши полтора года, прежде чем сделал ей предложение. А после скромной свадьбы, она подарила ему дочь. Сергею иногда казалось, что она похожа на всех сразу. И на его маму, его дочь Юленьку. Но характер явно Дашин. Сколько живности подбитой она приносила в дом, не сосчитать. Лeчили всем семейством и отпускали на волю. А однажды, глядя, как подбитый мальчишками воробей взмыл в небо, Даша шепнула Сергею — А вот тебя я бы в жизнь никуда бы не отпустила! Он поцеловал её в макушку — А я бы никуда бы и не ушёл. Разве от ангелов уходят? Автор: «Наташкины истории» #рассказы

Сташилку хотите? У нас с женой была плохая глупая привычка – не закрывать за собой дверь на ключ, возвращаясь домой. Утром уходишь на работу и обнаруживаешь, что проспал всю ночь с незапертой дверью. Начинаются разборки, кто заходил последний и кто в большей степени «тяпа-растяпа». Один раз входная дверь распахнулась ночью от сильного сквозняка и начала хлопать. Мы изрядно перепугались в тот раз, привычка же все равно никуда не делась. Но потом случилось нечто, что навсегда приучило нас закрывать дверь на все замки. И, черт возьми, я всерьез обдумываю идею настоящего дверного засова... Мой дом - моя крепость и зачем нужны стены, если ворота распахнуты? В тот раз мне долго не спалось. Внезапно я решил проверить входную дверь, вставать было лень, но желание было навязчивым и неотступным. Я побрел в коридор, попробовал дверь и …точно, опять не закрыли! Я повернул один ключ на 4 оборота и зачем-то второй, нижний, которым мы вообще никогда не пользовались. Я сделал буквально два шага в сторону комнаты, когда услышал необычные странные звуки за дверью. Было ощущение, что кто-то водит ладонями по двери с той стороны, ощупывает ее, как будто слепой натолкнулся на препятствие и пытается понять, что это. Хоть и вздрогнув от неожиданности, я развернулся с намерением как минимум посмотреть в глазок. Я подошел к двери вплотную и заметил, что ручка стала поворачиваться вверх-вниз, как будто пробовали открыть дверь. Затем раздался странный неритмичный стук. Мне стало внезапно холодно, заныло сердце, не страх и не ужас, а какая-то черная тоска, мутная непонятная тревога полезли в душу. В глазок я смотреть расхотел. Тихо стал отходить в комнату, жена проснулась и уже что-то собиралась сказать. Я знаком попросил ее молчать, она сразу поняла, что что-то не так. Глаза ее округлились. Надо сказать, что есть у меня один девайс, которым я почти никогда не пользовался. А именно, видеокамера, смотрящая на площадку и подключенная к компу. Ее притащил в подарок мой братец, работавший в то время в конторе, занимающейся установкой систем видеонаблюдения. Посмотрели, поигрались пару раз и про камеру забыли. Сейчас я про нее вспомнил. Не знаю, какая черта человеческого характера заставляет нас смотреть в глаза Вия? Вот и я подсел к компьютеру и запустил изображение площадки. Что это было? Не знаю, но я это видел и жена видела. Нечто, замотанное в какие-то темные лохмотья, неестественно изгибаясь и вихляя, бродило по площадке, скребясь в двери, дергая ручки, припадая и прислушиваясь к звукам в квартирах, заглядывая в глазки. Голова этого нечто также была замотана в тряпье, из тряпок торчали темные руки, длинные, узкие, с неестественно длинными, в два-два с половиной раза длиннее обычных, пальцами. Еще несколько раз это нечто подходило к моей двери и надолго припадало к ней. Казалось, сердце останавливалось, у жены текли слезы, она закусила край простыни, чтобы не издать ни звука. Я, путаясь и сбиваясь, читал про себя «Отче наш»… Потом ЭТО уползло вниз. На улице забрезжил ранний июньский рассвет. Если бы мы жили в деревне, это наверное и были бы первые петухи. Еще через час мы пришли в себя. Я жалею, что жена это видела, она все еще приходит в себя, я вижу, как ей все еще очень страшно. Вчера она попросила меня сменить квартиру. Что же - можно, все равно съемная. Да и мне здесь как-то уже не так. А я вот думаю, что бы было, если бы я не закрыл дверь? Нас бы нашли с распоротыми внутренностями и кровь по стенкам, или как показывают в ужастиках, забившихся в угол с перекошенными от смертного ужаса лицами и остановившимся сердцем? Или это зло заползает в душу и человек с остекленевшими глазами идет на кухню за кухонным ножом…или делает шаг в окно? Не знаю, не хочу знать. Автор: foxpro.

НЕСТЫКОВКА Проснулась Инна с ощущением боли... Болел левый бок, да и вся кожа горела. "Заболела..." - эхом раздалось в висках понимание, и боль снова запульсировала где-то в спине. Муж мирно всхрапывал рядом. Инна вгляделась в такое знакомое, но такое чужое лицо. Когда оно стало чужим? Прожив в браке почти 12 лет, Инна не могла уже вспомнить, когда муж перестал относиться к ней, как к женщине. Теперь она была, скорее, просто прислугой. Удобной, всепрощающей, обязанной во всем понимать, ценить и почитать... Боль снова отобразилась на её миловидном лице и спряталась где-то в уголках уставших глаз. Нужно встать. Собрать и отвести в сад дочь. Утро снова выдалось холодным, на улице снова -15, а у нее пуховик "на рыбьем меху", как говаривала бабушка. Но когда Инна заикнулась о покупке новой куртки, потеплее, Максиму, тот только процедил сквозь зубы, что "и в этой сезон доходишь, зима уже заканчивается, потом купим. Нет сейчас свободных денег." Вот и доходилась... Инна почувствовала, как жар разливается по всему телу, вставать было трудно и больно. Она решилась разбудить Максима. - Макс, мне плохо, отведи Маринку в сад, мне срочно нужно к врачу, на этот раз что-то серьёзное... Муж недовольно заворочался и нехотя открыл глаза. - И что? Отведешь дочь, потом и иди в поликлинику, какие проблемы-то? А я спать хочу. Я устал. Я работаю, в конце концов! - И Максим демонстративно повернулся к ней спиной. - Макс, тогда хоть денег дай. Мне нужно анализы сдать и сделать УЗИ. - А ты у нас что, в Рокфеллеры записалась? Я же тебе сказал, нет у меня денег. И вообще, в районной поликлинике все бесплатно. Вот иди, и делай, что хочешь. Инна беззвучно заплакала. Наверное, это всё, - подумалось ей. Объяснять мужу, что на бесплатное УЗИ очередь в три недели - было бесполезно. Как и то, что проще уж вызвать скорую, так быстрее в больницу попадешь... Она ушла в детскую, собрала сонную Маринку, потом подумала, и достала из ящика комода старую шкатулку, в которой хранила свой скромный НЗ, взяла оттуда пару купюр. Максим всё чаще и чаще отказывал ей в денежных делах и просьбах, а её скромная зарплата полностью уходила на коммуналку, оплату сада и кружков для дочери. Но Инна была экономной. Да, она экономила исключительно на себе, но в её шкатулке был небольшой денежный запас, который теперь пришелся очень кстати. Они с Маринкой вышли на улицу и Инну затрясло - ветер был ледяной и то и дело бросал в лицо жесткую ледяную крупку... Хорошо, что до детского сада было совсем недалеко, минут 10. Пока дочь раздевалась, Инна устало привалилась к шкафчику и закрыла глаза. - Инна Витальевна, вам плохо? - как сквозь сон услышала она обеспокоенный женский голос воспитательницы. - Нет, Светлана Николаевна, не беспокойтесь, всё хорошо, - ответила Инна и поспешила на остановку. Она успела вовремя и нужная маршрутка уже через 15 минут высаживала её у платной поликлиники. Оплатив приём врача и УЗИ, она еле поднялась на нужный этаж. Перед кабинетом сидела небольшая очередь. Инна села на последнее свободное место на кушетке, спросила, кто последний, и... перед глазами всё поплыло... Очнулась Инна от запаха нашатыря и только потом сообразила, что перед ней суетятся два врача. В кабинет её вели под руки... - Острый пиелонефрит. - Врач поправил на носу очки, и снова повозил датчиком по её многострадальному левому боку. А ещё, милочка, у вас температура. высокая, между прочим! И без инъекций антибиотика тут не обойдешься. Вообщем, сейчас укол сделаем, а потом по рецепту покупайте лекарство и колите. Есть кому колоть? Инна судорожно закивала. Почувствовала укол и зажмурилась. Получив выписки и рецепт, спустилась в фойе поликлиники, там, напротив гардероба, находилась аптека. На оставшиеся деньги Инна купила шприцы и лекарства. И черепашьим шагом отправилась домой. Зайдя в квартиру, она почувствовала запах яичницы, значит, Максим уже не спал. Ей очень хотелось прилечь, она взяла градусник и устроилась в уголке дивана, устало вытянув ноги. Минут через десять в комнату зашел муж. - Уже вернулась? Вот и хорошо. А то мне вон завтрак самому пришлось готовить. Ты там сейчас на кухне убери все, да иди рыбу мне пожарь. На работу с собой возьму, курица надоела уже. Инна вытащила термометр. Столбик ртути застыл на отметке "39,5". Она показала мужу термометр. - Макс, давай сегодня без рыбы. И поесть с собой сам приготовь, пожалуйста. Ты же видишь, я заболела, врач сказал, что это пиелонефрит, отлежаться мне нужно. Инна устало закрыла глаза, но они тут же широко распахнулись от раздавшегося над ухом вопля. - Подумаешь, 39,5 у неё... А мне прикажешь голодным на работу идти?! - орал муж... Давай, топай на кухню. Не развалишься! Всё равно дома сидишь, пока я вкалываю с утра до вечера на твои хотелки! "На мои хотелки?!" - хотела переспросить мужа Инна, вспомнив, как тот отказал ей в покупке теплой куртки вместо старого пуховика... Но вместо этого просто отвернулась. Она не хотела больше видеть это лицо, когда-то бывшее родным и заботливым... А сейчас ставшее чужим и эгоистичным... Ведь это происходило чаще и чаще. Обижал, извинялся, и обижал снова. "Кто везёт, на том и возят!" - вдруг снова вспомнилась Инне покойная бабушка... Когда муж наконец-то ушел на работу, Инна позвонила начальнице, попросила у нее неделю за свой счет. Та, почуяв неладное по голосу женщины, отпуск ей дала и сказала, чтобы Инна не торопилась с выходом и лечилась как следует. Когда Максим вернулся домой, он не обнаружил дома ни жены, ни дочери, ни их вещей. Только на кухонном столе стояло блюдо с красиво разложенной жаренной рыбой и запиской: "Прощай, Макс. На развод подам сама." _________________ P.S.: Инна не вернулась к мужу. Хотя тот пытался её вернуть. Не смогла простить его черствости и эгоизма. Через два года она вновь вышла замуж. Вот уже больше восьми лет она с мужем и её дочерью счастливы вместе. Хочу добавить кое-что. История эта - не выдумка. Но как автор, я оставила за собой право несколько художественно её обыграть. Надеюсь, вы простите мне этот небольшой грешок?))) Но абсолютного сочинительства тут нет, написано со слов самой героини. Несостыковка в том, что муж обвинил Инну, что та "сидит дома" - это моя ошибка, как автора. Нужно было пояснить, что её зарплату он даже не рассматривал, как нечто серьезное, несмотря на то, что она оплачивала коммуналку и сад дочери. Максим всегда искренне считал себя главным кормильцем и добытчиком. И сам в это всегда свято верил. Он действительно получал зарплату вдвое больше, чем у жены. Упустила этот момент. Но я ведь не профессиональный писатель, прошу прощения за огрехи. Инне очень повезло с друзьями. У неё была одноклассница, за квартирой которой она присматривала, пока та жила в другом городе. Даже так бывает - квартира пустовала и не сдавалась. И одноклассница разрешила Инне там жить, платя только коммуналку. Если хотите - это удачное стечение обстоятельств. Но историю эту я написала не для того, чтобы кого-то разжалобить, или вызвать нездоровый ажиотаж. А для того, чтобы женщины не вели себя так, как Инна. Не относились наплевательски к своему здоровью и не старались вести весь воз на одной шее. Рано или поздно - надорвешься, и терпение закончится, каким бы ангельским оно не было... Просто берегите себя и своих близких! Автор: #ПоСекрету_ВсемуСвету@

Ты меня заберёшь? О том, что мать умерла, Костя узнал из опеки. Ему позвонили и сообщили, что остался мальчик шести лет, Артём, его брат, получается. – Иных родственников нет, – сообщила деловым тоном сотрудница опеки. – Так что решайте: будете оформлять опеку или мы его в детский дом определим. Костя молчал и не знал, что сказать. И тогда женщина добавила: – Вы можете приехать и познакомиться, а там видно будет. Не обязательно сразу решать. – Когда? – спросил Костя. – Чем скорее, тем лучше. Он положил трубку и долго не мог даже пошевелиться. Пытался понять, что он чувствует. Не чувствовал Костя ничего. Вечером он сказал Лене, стоя в дверях кухни: – Мать умерла. Лена обернулась от плиты, где что-то тушилось. Лицо у неё сделалось такое, будто она не расслышала. – Какая мать? – Моя. – Ты же говорил, что у тебя нет матери? – Ну, кто-то же меня родил, – ответил Костя. – Там мальчик остался. Шесть лет. Брат, получается. Лена изменилась в лице. – Какой брат? – Я не знал про него. Говорят, мой брат. Сына она себе родила. Ещё одного. Ужинали они молча. Лена смотрела в тарелку и не поднимала глаз, и Костя понимал, что она уже что-то там себе решила, но не понимал что. У неё была эта способность – решать быстро и тихо, а потом объявлять. *** Мать он не видел с двенадцати лет. Помнил её плохо, будто сквозь мокрое стекло: больше голос и духи, которыми она пользовалась, тяжёлые и сладкие, а вот черты лица растворялись и ускользали. Помнил, как она привезла его на лето к тётке по отцу, Вере Ивановне. Тётка была не злая, просто усталая. У неё был муж, дядя Гриша, который работал трактористом и по вечерам смотрел телевизор, и двое своих детей, старше Кости. Дом был маленький, трёхкомнатный, и Косте поставили раскладушку в проходной комнате, у окна, и он по ночам слышал, как тётка с дядей Гришей разговаривают на кухне вполголоса. Мать приезжала дважды. В первый раз – в конце июля, привезла сетку с яблоками, которые наполнили своим ароматом весь дом. Она сидела на краю раскладушки, гладила его по голове и говорила: – Я скоро заберу тебя, Костенька. Ты побудь пока здесь, хорошо? Во второй раз приехала в августе – уже без гостинцев, и была какая-то не такая, с чужой помадой и в новых туфлях. Пробыла полчаса, ничего толком не сказала и уехала. К сентябрю стало ясно, что в школу он пойдёт здесь, у тётки. Тётка сказала: – Ну а куда ж я тебя дену? И записала его в местную школу. Мать звонила. Раз в месяц, потом реже. На Новый год присылала открытки – Костя их складывал в коробку из-под обуви, сам не понимая, зачем это делает. В тринадцать лет он ещё ждал её. В четырнадцать – перестал. В шестнадцать тётка как-то сказала за ужином, не глядя на него: «У неё там мужик. Он детей не любит». Дядя Гриша крякнул и налил себе ещё. Костя доел картошку и вышел. Тётка умерла, когда ему было восемнадцать. Дядя Гриша продал дом и уехал к сестре в Тверь. Костя к тому времени уже учился на логиста и подрабатывал в типографии, так что смог снять себе комнату и жить отдельно. А когда отучился и на нормальную работу устроился, уже и квартиру смог снять. Долго копил на машину и, когда наконец-то купил, позвал Ленку замуж. Свадьбу назначили на сентябрь. Лена хотела в парке, с белыми шарами и фотографом, который снимает «как в кино». Костя не возражал. Лена была из тех женщин, которые знают как надо, и Костя это в ней ценил: с ней не нужно было ничего решать. Она пекла печенье по субботам, у неё были полотенца с вышитыми ромашками – приданое покойной бабушки, и она их берегла и стирала отдельно, в мешочке. Костя смотрел на это и думал: вот так и живут нормальные люди. *** В город, где он когда-то родился и жил, Костя поехал в пятницу. Отпросился на работе, сказал, что семейные дела. Позвонил в опеку, узнал, куда надо ехать. Дорога была длинная, четыре часа по мокрому шоссе. Он слушал радио, за окном тянулись поля, потом пошли дачи, потом заводы, потом снова поля. Он купил на заправке кофе в стакане с крышкой и пирожок, который оказался несъедобным, так что пришлось скормить его местному псу. Центр временного содержания располагался недалеко от вокзала, Костя хорошо помнил эти места. Пришлось долго объяснять, кто он такой и зачем приехал, прежде чем ему разрешили увидеться с братом. Мальчик был очень худой, с тёмными кругами под глазами, и выделялся из всех детей тем, что сидел тихонько в углу на стуле и собирал конструктор. Воспитательница взяла его за руку и вывела в комнату, где сам Костя сидел на диване и не знал, куда деть свои руки. – Ты Артём? – спросил Костя. – Меня Костя зовут. Я твой старший брат, получается. Мальчик поднял на него серьёзные серые глаза (такие же глаза были у мамы – вдруг вспомнил Костя) и сказал: – Я знаю. Она показывала твои фотографии. Я спрятал одну даже, но тётя забрала все мои вещи. Он посмотрел на воспитательницу, на лице у той появилась дежурная улыбка: – Тебе потом вернут все твои вещи, не переживай. Артём кивнул. Потом повернулся к Косте и спросил: – Ты меня заберёшь? Костя не сразу нашёлся, что ответить. – Не знаю, – сказал он честно. Мальчик кивнул, словно заранее знал, что ответ будет именно такой. Разговор не клеился. Воспитательница пыталась помочь: задавала мальчику глупые вопросы, на которые он не отвечал, бросала сердитые взгляды на Костю, словно он делал что-то не так, а когда Артём убежал обедать, спросила: – Так что, вы будете его забирать? Костя пожал плечами. Решение пришло само, в один миг. – Придётся, наверное. Она направила его в кабинет к той самой женщине, которая звонила Косте. Та пояснила, что просто так забрать не получится: нужно собрать документы, проверить жилищные условия, сделать медицинское заключение и так далее. Путь непростой, но зато не нужно проходить школу приёмных родителей, так как они с Артёмом близкие родственники. – И какие требования к жилищным условиям? – осторожно спросил Костя. – Ну, квартира должна быть безопасна, и для ребёнка должно быть достаточно места – для кроватки и стола, чтобы заниматься, он же в этом году идёт в школу. Вы с кем живёте? – С невестой. – Вот и отлично! Есть куда поставить кроватку для мальчика. Костя кивнул, хотя это было не так – чтобы накопить денег на свадьбу, они с Леной сняли крошечную студию, куда не то, что кроватка не поместилась бы, даже стол некуда было поставить. – Я сейчас распечатаю вам список документов и всё поясню. Она ещё что-то говорила, но слова сливались в один общий гул. Во-первых, Костя не был уверен, что Лена одобрит эту идею – они с ней даже не обсудили это. А во-вторых, нужно было что-то решать с квартирой. Зачем он в это ввязывается? Неделю назад Костя и понятия не имел, что у него есть брат! Но сердце стучало упрямо и гулко: ты не можешь его бросить. *** – То есть ты хочешь взять этого ребёнка, – сказала Лена. – Даже не спросив меня, что я об этом думаю? – Я сейчас спрашиваю. – Ты не спрашиваешь. Ты ставишь перед фактом. И как ты всё это себе представляешь? – Надо снять другую квартиру. С двумя комнатами. Купить для него кроватку, стол, что там ещё нужно… – А деньги мы где на это возьмём? Костя был готов к этому вопросу. – Можно из свадебных. Мы могли бы просто расписаться… – Ну уж нет! – перебила его Лена. – Я хочу нормальную свадьбу. Что же, к этому Костя тоже был готов. – Тогда можно продать мою машину. Повисла тишина: Лена знала, как дорога ему его машина, она даже в шутку ревновала его к ней. – То есть ты готов попрощаться со своей машиной ради какого-то чужого пацана? – Он не чужой. – Да твоя мать бросила тебя! Ты не обязан теперь нянчиться с её отпрыском! – крикнула Лена. – Не обязан, – согласился Костя. – Но, если я его не заберу, получается, что я не сильно от неё отличаюсь. Лена поджала губы и больше ничего не сказала. В ту ночь она спала под отдельным одеялом. *** Машину он продал через неделю. Дешевле, чем покупал, но что теперь поделать. Перед передачей он вымыл машину сам, вручную – вытирал каждую дверь, каждое стекло. Потом сел за руль, посидел. Вспомнил, как покупал её, как улыбался, как радио играло что-то. Посидел минут десять и вышел. Купит другую машину, успеет ещё. Зато будет на что снять квартиру, да и на свадьбу деньги останутся. Квартиру нашёл светлую, просторную и радовался как ребёнок, когда Лену туда привёл. Она равнодушно смотрела на бежевый диван и золотистые шторы, а потом вдруг сказала: – Ты прости, но я не готова растить чужого ребёнка. Я своих детей хочу, а этот… Ты же и сам не знаешь, какой он, в каких условиях рос. Может, он испорченный совсем. Больной. Сам знаешь, какие дети бывают. Костя сначала даже не понял. – Ты что, не хочешь больше за меня замуж? – Не хочу, – подтвердила Лена. – Прости. Костя думал, что она просто обиделась и скоро передумает, но Лена не передумала – осталась в той маленькой студии, а Костя один переехал в новую квартиру. Он даже позвонил Вере, лучшей подруге Лены, чтобы понять, как можно уговорить невесту вернуться, но та вздохнула и сказала: – Сам знаешь Ленку, если она что-то решит, то уже всё. Слушай, раз уж ты сам позвонил – у меня есть вещи брата младшего, может, тебе нужны? Они все новые почти. И книжки есть, игрушки… Всякое, в общем. Если надо, ты забери. – Не знал, что у тебя есть брат. Вера долго молчала в трубку, а потом сказала: – Был. Утонул два года назад. Костя буквально почувствовал её боль, даже дышать сложно стало. – А разве ты не хочешь эти вещи… Ну… Он не знал, как выразить словами то, что думал. – Я хочу, чтобы они приносили пользу, – твёрдым голосом сказала Вера. – Тогда я с удовольствием их заберу. *** К Вере он приезжал несколько раз за вещами. Она рассказала ему про своего брата, а он ей про своего. – Как звали твою маму? – вдруг спросила она. – Ирина, – ответил Костя, словно пробуя это имя на вкус – он уже очень давно его не произносил. – Ты скучаешь по ней? – Да нет. Она же меня бросила. – Но это не значит, что ты не должен скучать. Скучать по маме – это нормально. С Леной он никогда не говорил на такие темы – с ней они обсуждали деньги, дела и покупки. Вера была совсем другая, и, узнавая её всё больше и больше, Костя удивлялся, как девушки вообще могли дружить, они же такие разные. Пару раз он спрашивал про Лену, и Вера отвечала неохотно, а раз призналась: – У неё уже другой. Костя ожидал чего-то такого. Но всё равно было больно. *** Впрочем, особо думать об этом времени не было – он забрал Артёма и пытался наладить новую жизнь. Косте надо было работать, а оставлять мальчика одного дома было страшно. – Давай я буду за ним присматривать, – предложила Вера. – У меня всё равно ночные смены в этом месяце. Костя пытался давать ей за это деньги, но Вера отказывалась. Она как-то сама собой вписалась в их жизнь – помогла подготовиться к школе, сходила с ними на линейку в первый класс, лечила Артёма, когда тот заболел. Костя был благодарен Вере и ловил себя на том, что думает о ней не только как о лучшей подруге своей бывшей, но и сделать первый шаг не решался – он помнил, как Лена сказала, что не хочет воспитывать чужих детей. А кто сказал, что Вера хочет? Да и Артём как-то раз сказал вечером на кухне: – А когда ты женишься, и у вас родятся свои дети, ты сдашь меня в детский дом? – Кто тебе такую глупость сказал? – удивился Костя. – В школе сказали, одноклассники. – Дураки твои одноклассники. Никуда я тебя не сдам. Артём немного успокоился, но Костя чувствовал, что любые перемены напугают мальчика – он и так слишком много всего пережил за свои семь лет жизни. День рождения Артёма праздновали в детской комнате допоздна. Вера, конечно, была с ними – кормила детей закусками и тортом, следила, чтобы всем достался сок и чай. Вернулись домой поздно, и пока Костя укладывал Артёма, Вера уснула на диванчике на кухне. Костя не решился её будить – накрыл пледом и выключил свет. Потом это стало повторяться – Вера оставалась и спала на диванчике, словно это было само собой разумеющееся. Иногда они с Костей сидели на кухне и молчали, и это молчание было не пустое, а хорошее. Артём в это время спал, и слышно было, как он разговаривает во сне с кем-то невидимым. Лена вышла замуж в мае – за человека с хорошей квартирой и бездетного. Вера на свадьбу не пошла, они с Леной как-то перестали общаться. Костя раз спросил, Вера отмахнулась, и он больше не поднимал этот вопрос. Однажды он случайно увидел Лену в метро – она была с мужем, в светлом плаще, чему-то смеялась, склонив голову набок. Он не подошёл – стоял в другом конце вагона и смотрел на неё и думал: она счастлива. И это было хорошо. Он ни капли не жалел, что продал тогда машину и снял квартиру, в которую смог привезти Артёма. И Лена, скорее всего, не жалела о том, что решила в эту квартиру не переезжать. У каждого свой путь. *** А машину он потом купил снова. Через три года, когда Артёму было девять, и Вера уже не ночевала на кухонном диване, а жила вместе с ними. Костя предлагал ей расписаться, но Вера отмахивалась: зачем, и так нормально живём. Машина была почти как прежняя, только новее, даже цвета такого же. – Ух ты, какая клёвая! – сказал Артём. – А ты будешь меня катать? – Буду. – А рулить научишь? – Научу, конечно. – А Веру? – И Веру научу. Вечером они все втроём поехали кататься по ночному городу: Вера сидела рядом, Артём на заднем сиденье. Костя чувствовал себя абсолютно счастливым. Так ему казалось до того момента, когда Вера вдруг спросила: – Женишься на мне? Костя оторопел. – Конечно! Я же сто раз тебе предлагал! – Вот и хорошо, – сказала она и положила руку на живот. Костю словно молнией прошибло – у него никогда не было такого опыта, но он сразу всё понял. – Ты что, беременна? – спросил он. Вера кивнула. Костя почувствовал, как глаза защипало, и тут же поймал взгляд брата в зеркале. Поймал и испугался – Артём словно съёжился весь, испугался. И Костя вспомнил тот разговор на кухне. Он улыбнулся брату и сказал: – Ну что, будешь помогать нам справляться с племянницей? Без тебя мы точно не справимся! На лице у Артёма расплылась счастливая улыбка. – Конечно, помогу, – сказал он. – А как мы её назовём? Пока Костя думал, Вера снова погладила свой живот и тихонько сказала: – Мы назовём её Ириной… На миг Косте показалось, что он вспомнил мамино лицо – увидел её светлые, почти прозрачные глаза, лукавую улыбку, родинку в уголке рта. Он сжал руку Веры и сказал: – Да, это отличная идея. Пусть будет Ира. И все трое поняли, что прошлое осталось позади, а впереди – только всё самое лучшее. Автор: Здравствуй, грусть! ——— #рассказы

Oльгa, разбирая полки в комнате сына, нашла завалившуюся открытку, на котоpoй было напиcaно: «Мамочка, я тeбя люблю!» Она прижала её к груди, облокотилась о стену и медленно сползла на пол. Слёзы вмиг зacтруилиcь по щекам, и боль oбoжгла cepдце. Вот уже пять лет, как она cxoронила своего единственного сыночка, и только сейчас решилась разобрать в комнате его вещи. И вот эта открытка… Стало вновь невыносимо больно и ей захотелось закричать, выплеснуть наружу всю боль, которую она старалась глyбoко спрятать. Ему тогда только иcполнилocь шестнадцать лет…. – Я так и не увижу тебя взpocлым, и у меня никогда не будет внуков… – Ольга окинула взглядом комнату: вот его любимые книги, на столе лежат диски и телефон – всё выглядело так, будто он пpoсто вышел и сейчас вернётся. Оля вcпoмнила тот злополучный день, который пepeчeркнул всю её жизнь… Влад уже неделю был в походе с классом, и всё до этого было нopмально. А в тот день её, будто кто-то paзбyдил. Она открыла испуганно глаза. Солнце только поднималось над горизонтом. В доме стояла тревожная тишина, и её ceдце взвoлнoванно трепетало в груди. Сначала она гнала тяжёлые мысли пpoчь, но всё же решила позвонить сыну. «Лучше разбyжy его и узнаю, что с ним всё хорошо, чем изводить себя», – подумала Ольга, набирая номер Влада, но в телефоне слышались лишь пpoтяжные гyдки. Целый день ей никто не отвeчaл. Она обзванивала всех его друзей и только к обеду узнала, что её сынок утoнyл на рассвете. Зачем он встал так рано и полез в воду, никто не знал, но когда друзья услышали крики о помощи, то сквозь сон сразу не сообразили, что случилась бeдa. И теперь её Владика нет…. – Сынок, я не xoчy и не могу жить без тебя, – прошептала Оля, обращаясь к небу. – Меня на земле уже ничего не дepжит. Зачем мне жить? Она вспомнила день поxopoн, когда они с мужем, убитые горем, вернулись домой. Дом их встретил пycтотoй и холодом. И, казалось, что холод пронизывает всё вокруг, окутывая своими холодными щупальцами, пробиpaясь между ней и мужем. Поэтому она не удивилась, когда её супруг coбрал свои вещи и ушёл от неё навсегда, бросив лишь напоследок: «Теперь меня здесь ничего не дepжит». – И меня теперь здесь ничего не держит, – бeззвyчно прошептала она ему вслед и зaплaкaла. До этoгo её, ещё как-то державшая земля под ногами, разверзлась, и она провалилась в беспроглядную тьму. В той тьме, Ольга иcкaла двери или хотя бы стены, но вокруг была лишь темнота, и не на кого было пoлoжиться, и не с кем было paзделить свoю боль. Тогда часть её умерла. Но Оля всё ещё пыталась выжить, даже стpoить нoвые отношения, нo, видно, её так мало ocталocь, что на это уже не было сил. И вот сегодня она потеряла работу. Нeчeм будет расплачиваться за квapтиру и не на чтo жить…. – Теперь меня уж точно ничего не дepжит на этой земле, – Ольга, вновь раскрыла открытку, и слёзы беззвучно закапали на красивые буквы. Она задумалась над тем, как лучше уйти из жизни. У неё не было страха, у неё была лишь жалocть к ceбе. – Живи paди меня, мaма, – вдруг неожиданно раздался голос сына и она вздрогнула. Голос был такой чёткий – ей он не мог померещиться. – Но как мне жить ради тебя, если тебя нет в живых? – она умоляюще искала его глазами. – Я coвсем одна. – Ты не одна, я всегда рядом. И мне плохо от того, что ты меня не отпускаешь и допускаешь такие мысли. Мама, если ты уйдёшь, я никогда не обpeтy покой, да и ты тоже. Отпycти меня, не держи, я всё равно всегда буду рядом с тобой, только живи и мoлись за меня. Если ты обретёшь счacтье, то я здесь тоже бyдy счастлив, но, если ты будешь страдать, то мои страдания будут намного хуже. Живи ради меня, мамочка, и paди того, кому ты бyдeшь нужна. А я помогу тебе устроить твоё счастье… – Разве я могу быть счacтливoй без тебя? – прошептала она, глотая слёзы. – Ты обязана стать счастливой и всю свою любовь, которую ты хранила для меня, ты подаришь тем, кто войдёт в твою жизнь. А мой срок на земле был коротким, так должно было быть. У каждого своя судьба, а твоя – сделать кое-кого счacтливым… – Кого? – почти крикнула она, но ответа не пocледовало. Ольга выискивала образ сына в каждом уголке комнаты, искала его глазами пoвсюдy, но его нигде не было. – Я, наверное, схожу сума, раз cлышy тебя, – испуганно прошептала она, и комната вдруг поплыла, завертелась, унося её по тёмному тyннeлю кyда-то вдаль. Ольга oткpыла глаза: она всё так же сидела на полу и кpeпко держала откpыткy. Солнце своими яркими лyчикaми щeкoтало её лицо. На душе, впервые почему-то было спокойно и лишь в голове звучало:« Живи ради меня, мама, и ради того, кому ты будешь нужна…». Она открыла окно и впycтила осенний воздух, наполненный запахами опавших листьев, и зажмурилась, от хоть и уже хoлoдного, но всё ещё яркого солнца. Слeдyющим днём она отправилась на кладбище. Мopoсил мелкий дождик, влажный холодный воздух заставлял ёжиться. Оля, как всегда, забыла зонт и надеялась, что дождь будет нeдoлгим. Подойдя к могиле, она привычно вздохнула, но слёз уже не было. Было такое ощущение, что Владик рядoм. Ей даже показалocь, что он взял её за руку и от этого чувства, она улыбнулacь. – Я отпускаю тебя, – одними губами прошептала она. – Пусть на том свете тeбe будет хорошо… Дождь, нaбиpaя силу, моросил всё сильнее. Тяжёлые тучи нависли над головой, пугая обрушиться проливным дождём, но Оля этого уже не боялась. Она смотpeла на улыбающееся лицо сына и не заметно для себя тоже улыбнyлaсь. – Всё будет xopoшо, – послышалось в голове и, Ольга сначала хотела опровергнуть это, и даже снова взгрустнула, но потом взяла себя в руки. – Он всегда бyдeт рядом. Я должна жить дальше, ради него, – Оля смахнула слезинку, которая всё же выпорхнула наpyжу. Обpaтнoй дорогой она медленно шла под проливным дождём, рассматривая фотографии на памятниках, с которых улыбалось так много молодых людей, которым бы жить, да жить… Пoтoки дождя стекали по лицу, будто из ведра, вспомнив, что у неё есть капюшон, она запоздало его накинула. И вдруг она зaмeтила мальчишку, сидящего, прям на мокрой земле возле свежих могилок. Он гpoмко шмыгал носом и вытиpaл рукавом куртки слёзы, перемешанные с дождём. Ольга пoдoшла и встала рядoм. – Кто здесь у тебя? – спросила она. Мальчишка поднял заплаканные глаза, в которых было огромное горе. – Мама с папой, – вновь шмыгнул он носом. – Они paзбились на машине. Оля coчyвственнo посмотрела ему в глаза. – А я приходила навестить сына. – Ему было всего шестнадцать лет, – ответила Ольга. – Он уже был взрослым, – сказал мальчик. – А мне вceго семь… – Ты тоже уже взрослый, – улыбнулась Ольга. – Поэтому дoлжен понимать, что сидеть на хoлoдной земле нельзя – можешь зaбoлеть. – Ну и пусть, – бросил мальчик. – Я всё равно никому не нyжeн. – Это как? – удивилась Ольга. – А бабyшки и дeдyшки? А дяди и тёти? У кого ты живёшь? – Никого у меня нет, – насупился пацан. – А живy я в детдоме. Но я оттуда сбежал. –Почему? – Оля всё же помогла ему подняться с зeмли и накинула емy на голову кaпюшoн. – Меня там обижают старшие мальчики. Заставляют воровать и курить. А я не xoчу! Я с ними дерусь! – мальчик даже тoпнyл ногой. – Я домой хочу. Ольга, увидев, как слёзы вновь подбираются к его глазам, прижала мальчишку к ceбе. – Молодец, что не соглашаешься с тем, чему тeбя хотят научить. Эти дела до добра не доводят, – она ещё крепче его обняла и почувствовала, как дpoжь в маленьком тельце постепенно успокаивается. – Ничего, всё будет xopoшо. Давай знакомиться? – она улыбнулась и, присев перед ним, заглянула в глаза. – Я Ольга, но ты можешь меня звать, просто Олей. Хорошо? – А меня Димой зoвyт, – он по-мужски пожал ей руку и улыбнулся. – Вот и познакомились, – улыбнулась Ольга. – Мы с тобой coвсем замёрзли и промокли. Давай найдём поблизости кафе, перекусим там и зaoдно согрeeмся. – Давай, - улыбнулся Димка и, взяв её за руку, доверчиво зашагал за ней. Пустота отпycтила, забрав с собой последние чacтички боли, и Ольга теперь почти не грустила. Её жизнь обретала смысл, и она жaлeла о тех моментах, что не ценила её и даже хотела покончить с ней. Тогда она не знала, что жизнь бывает прекрасной и, что в мире всегда есть то, ради чего стоит жить. Ольга вскоpe нашла хорошую работу, о которой даже и не мечтала. И теперь после работы бегала в дeтский дом навещать Димку, а на выходные брала его к себе. А ещё она гoтовила докyменты на его усынoвление. И всё шло хорошо, пока не объявился poдной дядя Димы. Эта новость грянула, как гром среди ясного неба. Оля шла, опycтив голову по заснеженной дорожке. Белые хлопья, кружась, облепляли её всю, забираясь за шиворот пуховика, приклеиваясь к ресницам. Ольга тщетно стряхивала их с лица. Тyшь размазалась по глазам и щекам, а слёзы, которые она всю дорогу сдерживала, вдруг xлынyли из глаз. Боль вновь, маленькими шажочками забиралась прямо в cepдце. Она нашла заснеженную лавочку и просто плюхнулась на неё, почувствовав, как холод пробирается под пуховик. – Ну, почему я всех теряю? – она подняла заплаканные глаза к небу, а потом уткнулась в ладони и тихонько расплакалась. – Девушка, вам плохо? – услышала она и подняла глаза на незнакомца. – Держите, – он протянул бyмажные caлфетки. Она, с благодарностью их приняла, и, скомкав целую кучу салфеток, так и не смогла остановить нескончаемый поток слёз. – Так дело не пойдёт, – сказал он. – Вы сейчас пoxoжи на Снегурочку, котopaя вот-вот растает прямо на моих глазaxx. Вернее, не растает, а вытeчeт вся… Оля улыбнулась. – Вот так-то лучше, – сказал он, тоже, улыбнувшись. – А теперь рассказывайте, что за горе у вас приключилось? И, кстати, меня Михаилом зoвyт. – А меня Оля, – вновь постаралась улыбнуться она. И Ольга рассказала всё как на дyxy: и про гибель сына, и про уход мужа, и даже про paботу и, конечно же, про Димку. – И теперь его заберут, – всхлипнула она вновь. – И я Димку никогда больше не увижу, потому что его дядя живёт в другом городе. – Но другой город, это не дpyгая страна, – Михаил волшебным образом достал ещё упаковку салфеток. – Бpaл себе в поезд, вот и пригодились. А тем более, гopод, из которого приехал дядя Димы, всего лишь – ночь езды. Не так уж и далеко, – улыбнулся он. – А откуда вы знaeте? – Оля удивлённо уставилась на нового знакомого. – Потому что я – дядя Димы, – улыбнулся он и, увидев, как Ольга, испуганно отодвинулась от него, успокоил: – Не пepeживайте, я не допущу того, чтобы вы с Димкой расстались навсегда. – Но, почему вы сразу не забрали Диму к себе? Почему допустили, что он оказался в детском доме? – Меня не было в стране, я вepнулся недавно и, узнав о судьбе Димы, сразу приехал, – ответил Миxaил. – Да, не переживайте, мы что-нибудь придумаем. Я знаю, как привязался к вам Дима. Он только о вас говорит и тоже расстроен тем, что я стану его опекуном. Я Димку видел, когда он ещё в колыбели был. Но, пoймите, он poдной для меня человечек. У меня никого кроме него нет. С женой не слoжилoсь, да и детьми не обзавёлся…. – И у меня кpoмe него никого нет, – тихо ответила Ольга. – Я в нём обрела смысл жизни, а теперь мне точно не для кого жить. – Ну, что вы такoe говорите? – Михаил взял её озябшую руку. – Живите ради себя, ради Димы и, наконец, paди меня, – улыбнулся он. – Я же теперь не смогу жить спокойно, если вы не бyдeте счастливы. И вообще, вам не кажется, что мы не слyчaйно встретились именно здесь? Оля внимaтельнo посмотрела на него, и он заметил, маленькие искорки, которые зажглись в её глазах. А потом они дoлгo сидели в кафе и разговаривали обо всём, как родные души. – Всё будет хорошо, – прозвучало в голове, и Ольга улыбнулась. Прошло два года, когда Оля пocтaвила на полку открытку, на которой было написано: «Мамочка, я тебя люблю», рядом с oткрыткoй Влада. Эта была от Димы, и он впepвые назвал её мамoй. Зимнee солнце зaглянулo в дом, и Ольга улыбнулась, почувствовав тeплo в руке. – Родная, ты идёшь? – спросил Михаил – А то мы в кино опoздaeм. – Иду, иду, – засмеялась она и обняла самых дopoгих людей на cвeтe. Гaлинa Eмeльянoва #рассказы

ЗЛАЯ ТЕТКА Он остановил свой «Ленд Крузер» возле продуктового магазина. У жены свой бизнес, она приходит домой позже мужа, и он привык к этому. Возле магазина сидела нищая старушка. Рука Максима потянулась к карману, но тут вспомнил, что кроме нескольких тысячных купюр, там ничего нет. Да, и расплачивался он чаще всего карточкой. Продукты выбрал, не глядя на ценники, так же не глядя на сумму, высвечивающуюся в кассе, набрал код. Спрятал карточку в карман и направился к выходу. Взгляд вновь скользнул по старушке. Подошёл к своей машине, положил пакеты на заднее сиденье, сел на водительское сиденье. И тут перед глазами так ясно всплыла деревенская улочка. Он восьмилетний пацан, вместе с другом Колькой в темноте идут за сливами в чужой сад. *** Отца он не помнил. Жил с матерью. В девяностые в деревне жилось плохо. Только огород и выручал, да куры. В огороде мамка только картошку и овощи сажала. Из фруктов только одна уральская наливная. Зато у бабы Зои такие вкусные сливы росли. Бабу Зою они, мальчишки, не любили – жила та одна и злая была. Вот и решили с Колькой, как стемнеет, набрать слив в её огороде. У Кольки отец, хоть и был, но пил сильно, перебиваясь случайными заработками. Никому до пацанов дел не было. Перемахнуть забор для них минутное дело. Нагнувшись, в тени зарослей малины добрались до сливовых деревьев. Только стали собирать, чья-то собака залаяла, затем – другая. Выскочила баба Зоя, схватила хворостину хорошую и за ними. Колька успел забор перемахнуть, а его тётка поймала и хорошо хворостинкой отхлестала. *** Долго той ночью ворочался, заснул под утро на животе. Когда проснулся, мать уже на работу ушла. Вышел во двор, а тут… тётя Зоя открывает калитку и заходит к ним, в руке какой-то пакет: - Что, антихрист, болит задница, небось! – посмотрела на его хмурое лицо, улыбнулась. – Я тебе сливы принесла. И пакет подаёт. А тот полон слив, жёлтых с красными бочками. Вот уж чего он от бабы Зои не ожидал, так этого. А она пальцем погрозила: - Ещё раз ко мне в огород залезешь, отхожу посильнее, чем вчера. И ушла. А сливы такие сочные, сладкие. Вся злость на бабу Зою прошла. *** Давно уже нет их деревни. И мама давно умерла. А тётя Зоя, вон, сидит у магазина и побирается. Максим вышел из машины и направился к магазину. Подошёл к старушке, достал из кармана все деньги и положил в её протянутую руку. Рука старушки радостно сжалась, но тут же в глазах появился испуг. - Зачем? – прошептала старушка растерянно. - Баба Зоя, вы меня не помните? – он присел. Та внимательно посмотрела ему в глаза. - Не помню, сынок! - Я – Максим Назаров. Мы с мамкой вместе с вами в деревне Облечихе жили. На глазах старушки появились слёзы: - Это ты ко мне в огород за сливами лазил. - А вы меня хворостиной отлупили, а на следующий день целый пакет слив принесли. - И ты ещё помнишь старую бабу Зою? - Помню. - А нашей Обличихи уже нет. Говорят, там какую-то ферму построили. А как мама твоя? - Умерла она, уже лет десять. - Ох, она, сердешная, одна тебя растила. Царствие ей небесное! - А вы, как, баба Зоя? - Да живу я тута рядом в однокомнатной квартире. Помирать мне пора, а пенсия всего девять тысяч. Из родни только племянница Катерина. Ты её должен помнить. - Помню. - Ей уже шестьдесят с гаком. Мне-то самой восемьдесят пятнадцатого августа исполнится. Живёт племянница тоже на одну пенсию. Вот помру, где она деньги на мои похороны найдёт? Вот и собираю потихоньку. Да и на людях здесь, всё же веселее. Дома был телевизор, не показывал, так хоть говорил. А сейчас даже и не говорит, - она привстала. - Спасибо, тебе сынок! Дай, Бог тебе здоровья. Темнеет уже, пойду домой. - Баба Зоя, вы в каком доме живёте? - Вон в том, в пятидесятой квартире. Да, ты, Максим, не колготись! У меня все хорошо! Спасибо тебе, Максим! - До свидания, баба Зоя! Ещё увидимся. *** Проводил Максим взглядом старушку. В свою машину сел, а перед глазами далёкое детство, которое никогда не вернуть. Достал телефон, нашёл номер друга, с которым и по телефону-то последний раз лет пять назад общался. В Хабаровском крае он уже лет пятнадцать живёт. - Привет, Колька! - Максим, сколько лет? - Как поживаешь-то? - Нормально. Сын в колледж поступил. Дочь – в пятом классе. - Моему, только одиннадцать. - Максим, а ты, что позвонить-то надумал? - Ты знаешь, кого я сейчас встретил? - Кого? - Тётю Зою. Помнишь, она с нами в Облечихе жила? - Так, она ещё жива? Сколько же ей лет? - Говорит: Восемьдесят. Максим ясно услышал тяжелый вздох из телефона, затем голос друга: - И мы с тобой уже давно не молодые. Ты хоть на родине живёшь, а меня судьба, видишь, куда забросила? - Колька, давай, бери отпуск и приезжай! Вернее прилетай, на поезде неделю будешь добираться. - Не обещаю, но… попробую вырваться! *** Сегодня бабе Зое исполнилось восемьдесят. С утра пирог испекла. И вот теперь ждёт гостей. Вернее, гостью: «Племянница обещала прийти. Да что-то всё нет и нет. Забыла, поди. Ой, звонят! Вспомнила». Хозяйка засеменила в прохожую. Открыла дверь. Мужчины. У первого цветы. У другого – что-то большое. - Ой, Максим! – и слёзы полились из глаз. - Всё, всё, баба Зоя! – он обнял старушку, затем кивнул головой. – Смотри, кого я привёл. Колька Локтев. Помните такого? - Здравствуй, баба Зоя! – Николай также обнял старушку. - Как же так, - не могла успокоиться хозяйка. – Я вас в детстве лупила, лупила, а вы меня не забыли. - Эх, баба Зоя, вернуть бы обратно то время! - Колька, подожди с разговорами! – Максим торжественно протянул цветы. – С юбилеем вас, тётя Зоя! - Это от нас с Максом подарок, - Колька приподнял огромный свёрток. – Телевизор. Мы сразу его установим. Показывайте куда. - Ой! Да вы что сынки! А «сынки» уже зашли в комнату и стали сверлить стену напротив кровати. Тут входная дверь вновь открылась, племянница. - Тётя Зоя, это что там у тебя? - Катя, гости! – радостно воскликнула старушка. – Помнишь у нас в Облечихе жили мальчишки маленькие – Максим Назаров и Колька Локтев. Вспомнили они меня. - Тётя Зоя, ну, что ты плачешь? – хитро улыбнулась - Пойду на мальчишек посмотрю! - О, тётя Катя! – воскликнул Максим. - Какие вы взрослые?! – воскликнула женщина. *** Разве могла мечтать баба Зоя о таком дне рождения. До вечера погостили у неё ребята и племянница. Хорошо посидел. Жизнь в Облечихе вспомнили, односельчан своих. И вот ушли. Остался на память большой телевизор на стене. А как ярко показывает и каналов много. Колька научил, как их переключать, как звук добавлять. Чувствовала баба Зоя последний это юбилей в её жизни. До девяноста не дожить. Хорошо бы ещё годик-два. Телевизор теперь есть. Пенсию на пять тысяч добавили. Не надо теперь сидеть у магазина, и так за год можно на свои похороны собрать. А умирать так неохота! #РеальнаяИстория@