В старых словах иногда скрывается больше живых картин, чем в толстых этимологических словарях. Бывает, откроешь словарную статью, а там сухая отсылка к древней форме, спор о корнях и несколько осторожных предположений. А бывает наоборот: слово словно само начинает показывать свои смыслы через образы, бытовые наблюдения и человеческий опыт. Именно таким кажется старинное слово «мшелоимец».

Сегодня его обычно вспоминают в связи с накопительством. Услышав это слово, многие представляют человека, который тащит домой всё подряд, ничего не выбрасывает и хранит вещи десятилетиями. Однако любопытно не только само значение, но и тот образный мир, который возникает вокруг загадочной «мшели».

Академическая этимология здесь сталкивается с определёнными трудностями. Исследователи связывают слово с древними церковнославянскими формами, пытаются восстановить утраченные значения и проследить их историю. Но чем древнее слово, тем меньше остаётся живых свидетельств его первоначального смысла. В результате возникают споры и различные толкования. Формально происхождение объясняется через старые языковые формы, но для обычного человека они часто остаются непонятными.

Зато язык нередко сохраняет смысл не только в документах, но и в образах.

Стоит произнести слово «мшель», и почти сразу вспоминаются другие близкие слова: «замшелый», «замшелость», «покрытый мхом». Мох в народном восприятии редко выступает просто растением. Чаще это знак времени. Замшелым называют нечто старое, забытое, долго лежавшее без движения. Замшелым может быть камень, старый сруб, древний забор. А иногда даже человек со старыми взглядами.

Сам образ мха удивительно выразителен. Он рыхлый, мягкий, крошащийся при высыхании, растущий там, где давно не было движения. В таком восприятии мох становится почти аллегорией времени. Он словно показывает, что предмет оказался оставленным жизнью.

Отсюда возникает любопытная смысловая цепочка:

— мох → замшелость → ветошь → залежалый хлам → мшель.

Перед глазами появляется не просто имущество, а вещи, которые давно перестали служить человеку. Старые журналы, пожелтевшие газеты, остатки одежды, коробки неизвестно с чем, сломанные предметы, рассохшиеся доски, полусгнившие ткани. Всё это годами лежит без употребления, постепенно превращаясь из полезных вещей в память о вещах.

Даже старая шаль, изъеденная молью, удивительным образом вписывается в этот образный ряд. Она уже не согревает, её не надевают, но она продолжает занимать место. Нитки расползаются, ткань ветшает, появляется запах старины, а иногда и сырости. Вещь ещё существует, но её жизненный путь фактически завершён.

Тут и появляется мшелоимец.

Не просто владелец имущества. Не коллекционер. Не хозяин большого хозяйства. А человек, который продолжает держаться за вещи после того, как они утратили своё назначение.

Любопытно рассмотреть и народно-образное разложение самого слова. Если видеть в нём сочетание образов «мужик» или просто человек, который шёл по миру, по дороге что-то подбирал и имел это у себя, возникает почти законченная бытовая картина. Человек идёт, замечает полезную вещь, берёт её домой. Потом ещё одну. Потом ещё. Жалко выбросить. Вдруг пригодится. Хорошая вещь пропадает.

Так постепенно дом начинает наполняться.

Сначала вещи принадлежат человеку.

Потом человек начинает жить среди вещей.

А затем вещи начинают жить вместо человека.

В какой-то момент возникает удивительный переворот смыслов: уже не человек имеет имущество, а имущество имеет человека.

Каждая коробка требует места. Каждый старый журнал нельзя выбросить. Каждая тряпка хранит какую-то историю. Годы идут. Появляются новые груды вещей. Пространство исчезает. Свободы становится меньше. Человек оказывается связан собственными накоплениями.

В этой картине особенно выразительной выглядит соединительная буква «о», если смотреть на неё не только как на элемент слова, но и как на символ связи. Человек и вещи оказываются соединены настолько крепко, что уже не могут существовать отдельно. Только связь эта напоминает не дружбу, а путы.

В народной жизни можно встретить удивительные примеры такого явления. Порой человек приносит домой старые журналы, выброшенные кем-то на помойку. Затем старые книги. Потом коробки, доски, банки, детали неизвестных приборов. Квартира постепенно превращается в склад. Затем в лабиринт. Потом в свалку. Между грудами заводятся тараканы, появляются мыши, возникает затхлый запах. Бумага разрушается, ткани гниют, вещи рассыпаются от старости. Но выбросить ничего нельзя.

Перед нами уже не просто накопительство.

Перед нами мшелоимство как состояние.

Словно сама замшелость становится предметом коллекционирования.

Поэтому образ мшелоимца оказывается гораздо глубже образа обычного скряги или жадины. Скупой человек любит ценности. Шопоголик одержим покупками и никчёмными тратами. Мшелоимец удерживает то, что давно перестало быть ценностью. Он бережёт уже не вещи, а следы вещей. Не имущество, а его тень.

Именно поэтому слово продолжает жить, несмотря на свою древность. Даже если филологи будут ещё долго спорить о его происхождении, сама образность оказывается удивительно устойчивой. Стоит представить старый дом, забитый трухой, ветошью, изъеденными молью тканями, пожелтевшими журналами и забытой утварью, и смысл загадочной мшели начинает ощущаться почти без словаря.

Иногда язык объясняет себя не через документы, а через картины, которые возникают в человеческом воображении. И в этом отношении образ мшелоимца может служить прекрасным примером того, как древнее слово продолжает жить благодаря внутренней логике образов, даже спустя многие столетия после своего появления.

© Aleksey Pogrebnoj-Alexandroff

Примечание:
В процессе обсуждения статьи в различных группах, появились комментарии с недопониманием русской словесности даже носителями языка, и по-сему — рассматривая якобы синонимы приведённых в пример, — необходимы уточнения и пояснения, так как слова те относятся к разным сторонам человеческого поведения, хотя в церковной и нравоучительной литературе могут стоять рядом.

Алчность — внутреннее качество человека, ненасытное стремление получить как можно больше и больше богатств, власти, удовольствий или благ. Алчный человек хочет ещё и ещё, даже когда уже имеет вполне достаточно. Это прежде всего состояние души и характера.

Мзда — сама плата, вознаграждение. В древнерусском и церковнославянском языке слово могло обозначать как честную награду, так и преступную плату (взятку). Отсюда выражение «лихоимец и мздоимец» — человек, берущий незаконное вознаграждение, то есть — взятки. Мзда — предмет получения, а не черта характера.

Мшель (с замшелостью) и производное мшелоимство имеют более узкое значение. В церковной традиции под мшелоимством обычно понимают болезненную привязанность к вещам, накопительство, страсть к обладанию предметами, особенно ненужными. Это не обязательно стремление разбогатеть. Человек может собирать старый хлам, ветошь, сломанные вещи, груды журналов, не имеющие ценности, но не в силах с ними расстаться.

Если кратко:
* алчность — жажда иметь всё больше;
* мздоимство — стремление получать выгоду и вознаграждение, особенно нечестным путём;
* мшелоимство — болезненное накопление и удержание вещей.

В образном виде можно представить так:
* алчный человек смотрит на чужое и думает: «Хочу ещё».
* мздоимец протягивает руку и говорит: «Заплати мне».
* мшелоимец тащит домой всё подряд и говорит: «Вдруг пригодится, не выброшу».

В ранее сделанном разборе слово «мшель» связывалось не столько с мхом как растением, сколько с представлением о замшелости, ветхости, залежалых вещах, покрытых налётом времени, дурно пахнущими, побитыми молью и рассыпающимися — став рассадником паразитов, плесени, мышей и тараканов. В таком осмыслении мшелоимец оказывается не просто жадным человеком, а человеком, окружённым накопленной ветошью, которая уже сама начинает владеть им и сковывать его жизнь. Это существенно отличается от алчности, где предметом страсти являются богатство и приобретение нового, а не хранение старого.