"Тихий Дворик"

Золотые шары, золотые… Вы из детства пришли моего, И когда вы цветете, на сердце Вдруг становится очень тепло! Галина Хлебникова

В завещании, адресованному Митрополиту Рижскому и всея Латвии Александру, она написала: "В благодарность за любовь, которую я получила от русских людей, желаю, чтобы в последний путь меня проводил игумен отец Евгений (Румянцев) из Христа-Рождественского Кафедрального собора". Ваша Вия Артмане (Елисавета). Когда-то давно наш советский кинематограф был многонациональным. Он включал в себя российское кино, украинское, азербайджанское, белорусское, латвийское и так далее. Тогда у нас была дружба народов. В каждой республике были такие актеры, которых весь СССР знал по именам, зрители ждали их на экранах и радовались. Фрунзик Мкртчян, Борислав Брондуков, Софико Чиаурели, Стефания Станюта, Юозас Киселюс и Лилита Озолиня… Конечно, их намного больше… Национальность никому не мешала. Русского разведчика Ладейникова в "Мертвом сезоне" играл Банионис, а знатного пастуха Мусаиба Гатуева, влюбленного в свинарку – Зельдин. И все свято верили, что только таким может быть настоящий дагестанец. Одних дублировали, и новый голос навсегда сливался с образом, других искренне любили за неповторимый акцент, как у того же Фрунзика Мкртчяна. Незадолго до своего 70-летия Вия Артмане приняла православие, взяв при крещении имя Елисавета в честь великой княгини, великомученицы Елисаветы Феодоровны. Поступок этот был осознанным и желанным. Последние годы были для Вии очень тяжелыми. После развала СССР "Мать-Латвия", как ее называли на родине, вдруг сразу превратилась в "не их звезду", а нашу - простить любовь советских зрителей ей так и не смогли. Из старого дома, в котором она прожила сорок лет, ее выселили объявившиеся наследники еще в начале 90-х. После этого Вия доживала в дачном домике в пригороде Риги с дочерью. Три инсульта, инфаркт, помрачение рассудка, отказ властей помочь. Нужда. Места на рижском кладбище Райниса Вие Артмане не нашлось. Чиновники даже не удосужились выразить соболезнования родным, не говоря уже о прощании. И все же завещание Вии выполнили. Тысячи рижан пришли в тот день проститься с ней. Отпевал Вию в рижском Христо-Рождественском соборе сам глава православной церкви Латвии епископ Александр. Похоронили Нашу актрису в Риге на русском Покровском кладбище. "Все наше с нами…" - как говорила, умирая, ее героиня из "Родной крови".

В детстве у меня было платье. Красное в зеленую клетку, с милым зайчиком на кокетке, юбка солнышком, можно было кружиться воображая себя и феей, и принцессой и бабочкой одновременно. У меня были и другие платья, но в это я была готова носить каждый день. Спать в нем. Жить в нем. Но платье вдруг стало уменьшаться. Сначала из него выросли локти и коленки. Потом линия талии доползла до подмышек. Пуговки выпрыгивали из петелек. Мама сказала, что хватит, это уже в конце концов неприлично. Через какое-то время я увидела это платье на младшей сестре. Отобрала, конечно. Но застегнуть смогла только на шее. Мы вырастаем. Иногда такое случается Вырастаем из платьев, из отношений, из своей мечты, из людей, представлений о том, что правильно, а что нет. Наша жизнь перестает садиться на нас, как слишком тесная одежда, в которой невозможно дышать. Как туфли, в носки которых упираются пальцы и невозможно не то, что бегать, но и просто стоять. Мы вырастаем. Меняется язык на котором мы говорим с миром, меняются наши реакции, но мы не осознаем, что происходит, почему нас перестали понимать те, кого мы считали самыми близкими людьми, ведь мы же изо всех сил пытаемся делать вид, что все осталось таким же, как и было. И мы такие же, как и были. Ведь это же то самое платье, и те самые сандалики, я же вам в них нравился, почему же ко мне относятся, как к чужому. Как к незнакомцу. Мы вырастаем. Это страшно. Очень больно. Холодно. Иногда стыдно, нелепо и смешно. Стаскиваем с себя свою прежнюю жизнь, как слишком узкое платье и остаемся перед собой ни в чем. Без всего. Пытаемся из смущения натянуть на себя что-то чужое. Или то, что велико. Или вообще воображаемое, как голый король из сказки. А потом находим свое подходящее. Мы так дорастаем. Мы дорастаем. Вырастаем из обиды и дорастаем до прощения. Вырастаем из мечты и дорастаем до возможностей. Из желания понравиться всем до понимания, что нравится тебе. Из страха быть отвергнутым до самоуважения. Вырастаем из своей тени и дорастаем до принятия себя таким, какой ты есть. Дорастаем до людей. До свободы. До профессии. До любви. И тогда боль уходит. Шрамы останутся. Но боль перестанет. И только иногда, в темноте долгих зимних ночей, в отражении стекла за каплями дождя, в зале ожидания аэропорта мы видим себя маленького в одежде не по размеру. Иногда что-то тесно, иногда что-то велико. Но носить это не обязательно. До следующего раза, когда ты снова перерастешь себя сегодняшнего. Елена Пастернак

Ну вот, прибрала в душе, До тишины убавила все тревожное... Да ладно тебе уже.. Не холодная я..-- осторожная.. Это то-ли усталость, то ли мудрость какая-то.. От простых вещей получать удовольствие.. Напрягает теперь суета... Привлекает спокойствие... Чашка чая уютно дымит.. Пламя свечи поражает грацией.. Мне не нужен славы зенит, Зрители и овации. Мне спокойно и хорошо Понимать, что я вышла из гонки вечной Под названием "кто/кого" Пешки/дамки/езда по встречной. Не играю больше теперь, не хочу... Жизнь театр? Я бы поспорила... Только чаще теперь молчу, Охраняю свою территорию. Мой "устав" не по нраву? Так в чём беда? Выход там же, где вход (логично?) Дальше запад/север или юга?! Я б сказала (да неприлично). Холодная стерва?? (читаю по вашим глазам) Ой, да ладно, просто не улыбаюсь теперь из приличия. Берегу родное, выметаю хлам.. Тот, что под маской двуличия.. Стала так регулярно всё "подчищать," Зачем копить то, что не радует. Уходящее -- отпускать, На кой оно надо мне? В душе тихий грибной дождь.. Нет.. не слёзы.. а очищение.. Состояние.. когда ничего/никого не ждёшь.. И даруешь своё прощение... Оксана Зет

НЕДАВНО, мне на глаза попалось письмо, написанное Никитой Михалковым в армии и адресованное своему близкому другу Эдуарду Артемьеву или Леше, как его называли. Прочтите это письмо и вы.

«Меня невзлюбили мои коллеги, когда вышла картина «Москва слезам не верит», и когда на нее начались очереди в кинотеатры. Это вызвало очень понятную, но, честно говоря, чрезмерную, с моей точки зрения, ненависть. Однажды было собрание, и из зала поступил вопрос: «Что же нам делать с этим фильмом, надо же принимать меры, это же позор Мосфильма». Реакция была абсолютно в духе собраний 1937 года. Для западных зрителей фильм стал ключом к пониманию советской действительности... Советский зритель был разный. Не зря зритель ходил в кинотеатры по нескольку раз, чтобы увидеть фильм: выходил из зала, брал билет и возвращался, чтобы повторить. Картину послали на «Оскар», потому что она очень понравилась Леониду Брежневу, и вообще руководству страны. Рискнули послать, но ждали, что провалимся. 1 апреля утром мне позвонили и поздравили с «Оскаром». Я эту шутку оценил по достоинству. Все звонившие потом тоже как-то мялись, думали, что их разыграли». Владимир Меньшов

Ирина Купченко: Скинуть свои года не хочу. Это в 40 лет женщине хочется, чтобы ей было 25. У меня и мыслей: «Ох, я старею!» нет. Переживает человек или нет по поводу старения, зависит от многих вещей. Во-первых, от характера. Я спокойна, уравновешенна. Волноваться не стоит: хотите или нет, а возраст всё равно прибавляется. Во-вторых, всю жизнь в театре и в кино я играла героинь, которые старше меня. Много старше: играла бабушек, когда была совсем молодой. Роли были интересные. Я как бы привыкала к возрасту. И это, наверное, мне помогло плавно и гармонично войти в зрелость. Вдобавок у меня не было несчастливой любви, ситуаций, когда меня бросили, потому что я старая. Это травмирует женщин, вызывает стресс и желание казаться моложе.

Соседке по палате муж каждый вечер приносил куриный бульон в термосе. Ко мне за две недели не пришёл никто. И я поняла, за что мне это. Термос был красный. С белой крышкой-стаканчиком. Он приходил каждый вечер в одно и то же время, — в девятнадцать двадцать, — я потом стала специально смотреть на часы, — точность фантастическая. Муж соседки по палате, — Николай Петрович, — маленький, седой, в очках, — заходил, здоровался со всеми в палате (нас было четверо), — целовал жену в лоб, — доставал термос, две ложки, свою и её (свою — чтобы попробовать, не пересолил ли повар в столовой их дома), — наливал в стаканчик бульон, — она пила, — он смотрел, как она пьёт, и молчал. Потом он мыл стаканчик в раковине. Убирал в пакет. Сидел рядом на табуретке ещё сорок минут. Они почти не разговаривали. Он держал её за руку поверх одеяла. Иногда он читал ей вслух — новости из газеты, — про какую-то улицу перекопали, про то, что в парке белку видели с двумя хвостами (фейк, конечно, — но она смеялась). Потом он уходил. До завтра. Я лежала напротив, — с капельницей в вене, — и смотрела в потолок. И считала. Кто ко мне придёт. Первую неделю я реально считала. Составляла в голове списки. Ну, — думала, — Ира точно приедет, она в трёх остановках работает. Или Оля, — мы с ней в одном отделе. Или Марина, — я её от парня отговаривала полгода, — она обещала, — «я тебе жизнью обязана». Или тётя Валя, — я ей рассаду возила на дачу три года подряд, в свой единственный выходной, — Первомай под палящим солнцем, — она мне тогда сказала, «Танюш, ты моё солнышко, я тебя как дочь». Ну хоть кто-нибудь. Хоть один. Я лежала и составляла эти списки. Как ребёнок в детдоме, — которому обещали, что за ним приедут. За мной никто не приехал. Меня привезли на скорой. Прямо с работы. Я неделю до этого ходила с температурой. Тридцать восемь и пять. Тридцать девять. Я сбивала таблеткой и шла в офис. Потому что у нас квартальный отчёт и «без тебя не справятся». Мне так руководитель сказал по телефону, когда я в понедельник заикнулась про больничный. «Тань, ну ты сама подумай. У нас же ты одна тянешь этот блок. Ты у нас незаменимая. Ну потерпи до пятницы, а там уже как хочешь. Я тебе премию попрошу». Незаменимая. Я эту фразу проглотила как конфету. И вышла на работу с температурой тридцать девять. В среду я упала в переговорке. Прямо во время созвона. Мне рассказали потом, — «ты просто съехала с кресла на пол». Хорошо, что созвон был не с клиентом, а внутренний. Скорая. Пневмония. Оба лёгких. Госпитализация немедленно. Из офиса меня в больницу не проводил никто, — все на созвонах, — руководитель кинул в чат «Тань, поправляйся, мы за тебя болеем». Смайлик с сердечком. Я лежала на каталке в коридоре приёмного и думала — сейчас кто-то приедет. Приедет мама? Мама в другом городе, — далеко, — она узнает через сутки только, я ей звонить не хотела, чтобы не пугать. Приедет Ира? Ира в отпуске, оказывается, — я забыла. Приедет Марина? Марина ответила через два часа. «Ой, ты что, серьёзно? Ой, бедненькая. Я тебе завтра позвоню, — сейчас у меня свидание, я вся в мыле, готовлюсь». Готовиться к свиданию — это оказалось важнее, чем позвонить подруге, которая только что попала в больницу без сознания. Но я тогда ещё думала — ничего, — она завтра позвонит. Она позвонит. Она же обещала. Она не позвонила ни завтра, ни через день. Написала через четыре дня. «Как ты? Всё хорошо?» Я ответила — «в больнице ещё, тяжело». Она — «ой, держись, я за тебя переживаю». Всё. Больше ни слова. На третий день в палату вкатили новую женщину. Соседка. Ту самую, — которой Николай Петрович носил бульон. Ей было лет шестьдесят. Онкология. Она мне это спокойно рассказала в первый же вечер, — как будто про погоду. «Второй раз ложусь. Первый раз десять лет назад, — тоже здесь, — тогда справились. Сейчас, — посмотрим». Мы с ней подружились сразу. Она была из тех редких людей, — от которых даже в раковой палате становится теплее. Не потому что она весёлая была, — а потому что настоящая. Она у меня спросила на второй день: — А к тебе кто ходит? — Пока никто. Все заняты. — Ааа. Больше не спрашивала. Никогда. Тактичная была. Но я видела, — она смотрит. Она видит, что ко мне не приходит никто. Николай Петрович приходил каждый вечер. С красным термосом. И — что меня добило совсем — на четвёртый вечер он принёс два стаканчика. Два. И налил бульон и мне. — Танечка. Вы уж не откажите. Куриный. Я сам варил. Я жене всегда варю, ей нельзя магазинное. У меня три часа кипит на медленном. Вкусный. Я взяла стаканчик. Обеими руками. У меня подбородок затрясся. — Спасибо, — говорю. — Спасибо большое. Я пила этот бульон. Он был очень вкусный. С укропом. С тонкими кусочками морковки. Куриное мясо отдельно — в маленькой пластиковой баночке — «это на потом, Танечка, вы это скушайте перед сном». Пила и думала. Какой-то чужой мне мужик, которого я вижу три дня, — заботится обо мне больше, чем все, кого я двадцать лет вокруг себя собирала. На седьмой день я решила проверить. Не то чтобы я мстила. Я просто хотела понять — я это придумываю, или нет. Я написала в общий чат отдела: «Всем привет. Мне тут скучно. Кто может забежать хоть на пять минут? Я в третьей больнице, четвёртая терапия, палата двенадцать. Буду очень рада». Через минуту прилетело три ответа. Первый: «Тань, я бы прям сейчас, но у меня ребёнок с соплями, боюсь тебе заразу принести. Выздоравливай!!!» Второй: «Ойой, я бы приехала, но я на другом конце города, — сейчас пробки, до тебя часа два ехать. Держись, солнышко!» Третий: «Тааань, а нам можно передачу через персонал сдать? Я тебе яблок передам. Приезжать — я вирусов боюсь, я болеть не могу, у меня отпуск через месяц!» Я закрыла чат. Ответила: «Ничего не надо, ребята. Спасибо». Я написала подруге. Той самой, которая ночью с вином на такси, — которую я успокаивала полгода из-за придурка. «Марин. Мне плохо. Приезжай пожалуйста». Она ответила через два часа. «Тань, ну ты представляешь, я лучше не поеду. Я в больницах никогда не была, я их боюсь. Меня прям трясёт. Я тебе позвоню лучше, поболтаем. Ок?» Я не ответила. Написала тёте Вале. Той, с рассадой. «Теть Валь. Я в больнице, тяжело болею. Может, зайдёте, — вы недалеко живёте». Тётя Валя ответила: «Ой Танюш, беда какая. Я бы прям щас, но у меня коленка разболелась, я до магазина еле дохожу. Ты как выпишешься, приезжай, я тебя борщом накормлю. Целую!» Ко мне никто не пришёл ни в тот день, ни на следующий, ни через неделю. За всё время пребывания в больнице ко мне пришёл ровно один человек. Николай Петрович. Каждый вечер. С двумя стаканчиками. На десятый день соседке стало хуже. Николай Петрович пришёл в тот вечер раньше. Ему позвонили из отделения. Он сидел рядом с ней и держал её за руку, — молча, — до полуночи. Медсестра к нему не подходила, — понимала. Она умерла ночью. Тихо. Он спал в кресле рядом. Утром он собирал её вещи. Медленно. Плакал беззвучно. Складывал её халатик в пакет. Тапочки. Кружку. Термос красный тоже забрал, — механически. Он на секунду остановился. Посмотрел на меня. Через слёзы, — но взял себя в руки. — Танечка. Одну вещь вам скажу. Простите старика. — Скажите. — Вы очень хорошая девушка. Я вижу. За эти дни насмотрелся. Вы медсестрам помогаете, — то капельницу подержите, то бабулю из соседней палаты в туалет проведёте. Вы всем всё бесплатно. А к вам никого. Я подумал, — извините, — а почему так? Я хотела ответить. И не смогла. — Знаете, — продолжал он, — я, когда молодой был, тоже такой был. Всем помочь. Всем нужен. Все ко мне. А потом однажды мне понадобилась помощь, — не с бульоном, а серьёзная, — я обзвонил всех, у меня телефон был в две тетради. И знаете сколько пришло? Один человек. Она. Он кивнул на пустую кровать. — Она мне сказала тогда: «Коль, ты им нужен, пока ты им удобен. Как перестанешь быть удобен, — их не будет. Ты не разбрасывайся собой на всех. Ты одного-двух себе оставь, — таких, которые тебе тоже нужны. И им отдай всё. А остальным — сколько сможешь, без надрыва». Он всхлипнул. — Я её послушал. Сорок два года мы вместе прожили. Я её любил больше всех. И вот я один остался. Танечка. Не будьте как я в молодости. Не будьте удобной. Будьте настоящей. Тогда рядом будут настоящие. Пусть двое, — но настоящие. Он собрал последний пакет. Постоял. Ушёл. Я осталась одна в палате. Кровать напротив была пустая. Свежее бельё уже успели постелить. Красного термоса больше не приходило. Я пролежала ещё четыре дня. За эти четыре дня я думала. Не о том, кто ко мне не пришёл. Об этом я уже додумала. Я думала о том, какой я была. Всю жизнь. Я поняла одну вещь. Я так боялась быть плохой, — что всю жизнь притворялась хорошей. Не была, — притворялась. Настоящая «хорошая» — это когда ты хочешь помочь. А я не хотела. Я боялась не помочь. Я боялась, — что если я откажу, — меня перестанут любить. Я жила в постоянном режиме — «заслужи, а то бросят». И вот меня всё равно бросили. Хотя я всё жизнь заслуживала. Оказалось, — заслужить нельзя. Тебя либо любят просто так, — либо не любят. И то, что ты кому-то подменяла смену в пятницу, — не имеет никакого отношения к тому, приедет ли этот человек к тебе в больницу. Не приедет. Никогда. Выписывалась я одна. Такси. Пустой лифт. Пустая квартира. Пыль на подоконнике за две недели. Мандарин, забытый в вазе на кухне, — весь съёженный. Я села на пол в прихожей. В пальто. Не разувшись. Сидела минут сорок. Потом встала. Взяла телефон. Открыла контакты. Их было четыреста двадцать три. Я стала листать. Кого я оставлю? Тех, кто пришёл бы. Не тех, кто «наверное пришёл бы», — а тех, про кого я знаю точно. Мама. Оставила. Двоюродная сестра из другого города. Она бы прилетела. Оставила. Одна коллега со старой работы, — Света, — она мне позвонила в больницу через три дня и очень расстроилась, что живёт теперь в другой стране и не может приехать, — реально расстроилась, я слышала. Оставила. И... всё. Больше я не нашла никого. Из четырёхсот двадцати трёх — три человека. Я не стала удалять всех сразу. Не по злобе, — а из практических соображений. Кому-то мог понадобиться мой номер. Я перевела всех остальных в архивную группу. Назвала её «знакомые». Без злого умысла. Просто честно. Николая Петровича я в контакты не добавляла. Он мне свой номер не оставлял. Он ушёл из моей жизни, — как и вошёл, — как чужой добрый человек, — и, наверное, так правильно. Хотя я иногда думаю о нём. И о красном термосе. Прошло полгода. Я вернулась на работу. Тот руководитель, который меня уговорил не брать больничный, — «ты у нас незаменимая», — уволил меня через месяц после выхода. «Тань, ну ты сама понимаешь, за время твоего отсутствия перераспределили нагрузку, — тебе особо и делать нечего теперь. Ты у нас чудесная, но, — сокращения. Не обижайся». Не обижалась. Я к тому моменту уже не могла на такое обижаться. Меня уже ничего с этих людей не удивляло. Устроилась в другое место. Оклад тот же, — а работы вдвое меньше, — потому что я перестала брать чужое. Я теперь на любую просьбу сначала спрашиваю себя: «А ты этого хочешь? А ты можешь?». Если нет — говорю нет. Спокойно, без оправданий. Мне за это несколько раз сказали, — «ты стала другая». «Ты стала холодная». «Ты стервой стала». Пусть. Стерва так стерва. Зато я жива. Марина исчезла сама. Написала пару раз, — не получила от меня ночных такси с вином, — обиделась, — пропала. Тётя Валя весной позвонила: «Танюш, ты в этом году поможешь с рассадой на дачу?» Я сказала: «Нет, теть Валь. В этом году не помогу. И в следующем не помогу. Извините». Она обиделась. Пусть. С мамой я теперь созваниваюсь каждый день. Не потому что «надо». Потому что мне без неё, — теперь я это поняла, — плохо. Я к ней ездила в отпуск летом. Не «между делом». Специально. На две недели. Мы жили в её маленькой квартирке, — она пекла блины, — мы гуляли до реки. Со Светой мы созваниваемся раз в неделю по видеосвязи. Она рассказывает про свою заграничную жизнь, я — про свою. Мы смеёмся. С двоюродной сестрой я стала переписываться. Раньше мы годами не общались, — теперь болтаем каждую неделю. Три человека. Мне хватает. Оказалось — это очень много. Иногда я варю куриный бульон. Медленный, — три часа на маленьком огне. С укропом. С морковкой. Ем сама. Из большой кружки. И каждый раз вспоминаю Николая Петровича. И его красный термос. И его жену на соседней кровати. И его фразу, — «пусть двое, но настоящие». Как он был прав. из сети Р.S.После написанного хочется добавить: Попробуй в человеческом сознании Определить логическую точку: Смеемся мы,как правило,в компании, А вот страдаем чаще в одиночку. Эдуард Асадов

Двадцать лет без кольца... главная любовь Анастасии Вертинской