С милым рай и в шалаше. "Милочка" глава 8
Лето в «Родомире» стояло жаркое, щедрое, наполненное запахом нагретой травы, древесной смолы и влажной глины. После свадебного обряда Люда переехала к Николаю, и теперь её домом стала двухэтажная баня — не временная лачуга, а добротное, продуманное строение. Внизу была уютная банька: там пахло берёзовыми вениками, горячим камнем и дымом, а на втором этаже — жилая комната, светлая, с широким окном, из которого по утрам лился ровный золотистый свет. Здесь было тесновато, но уютно, и Людмила часто вспоминала народную поговорку «С милым рай и в шалаше». Ей действительно казалось, что она оказалась в раю. Люда чувствовала, что эта теснота даже греет: она чувствовала Николая рядом, слышала, как он ходит внизу, как ставит чайник, как тихо напевает что-то себе под нос, пока растапливает печь.
Но главным делом лета стало строительство их дома. Фундамент уже стоял — солидный, сложенный из крупных валунов, подобранных на берегу реки. Камни были серые, тяжёлые, будто впитавшие в себя холод воды и тепло солнца за сотни лет. Николай укладывал их сам, выверяя каждый камень, чтобы нагрузка распределялась ровно, чтобы дом стоял крепко, не боялся ни ветров, ни весенних паводков. Люда смотрела на этот фундамент и думала, что в нём уже есть обещание: этот дом не будет шатким, он будет держаться на надёжной основе, как и их с Николаем жизнь.
Стены Николай решил делать по технологии саманного строительства. Люда никогда раньше не слышала о самане, и поначалу ей казалось, что это какая-то странная, почти сказочная затея: строить дом из глины и соломы. Но Николай говорил об этом спокойно, уверенно, без желания удивить.
— Саман — это как большой термос, — объяснял он, стоя у края участка, где уже был собран деревянный каркас будущих стен. — Глина с соломой накапливает тепло днём, а ночью его отдаёт. Зимой в таком доме тепло, даже если печь не топить круглые сутки. А летом, когда солнце жарит, внутри прохладно, стены не пропускают жару. Это древняя технология, но она очень умная.
Люда слушала и кивала, хотя внутри шевелилось лёгкое недоверие: как может смесь глины и соломы быть надёжнее кирпича или бетона? Но она доверяла Николаю. Если он говорит, что так правильно, значит, так и есть.
Саманное строительство оказалось не просто трудоёмким — оно было почти ритуальным по своей размеренности. Сначала собирали каркас из толстых деревянных брусьев. Дерево брали сухое, выдержанное, пропитанное смолой, чтобы не гнило. Каркас делали не сплошным, а с ячейками — как большие прямоугольные рамки, которые потом предстояло заполнить саманом.
Затем начиналась самая тяжёлая часть — подготовка смеси. Глину привозили на грузовике с карьера, который находился в нескольких километрах от поселения. Она была тёмно‑коричневой, плотной, тяжёлой, будто живой. Солому привозили отдельно — сухую, золотистую, пахнущую полем и солнцем. Всё это сваливали в огромный чан, который жители поселения специально сделали из большого кировского колеса. Чан стоял на краю участка, под навесом, чтобы солнце не пересушивало смесь слишком быстро.
Процесс приготовления самана был почти танцем, в котором участвовали все. Сначала в чан наливали воду, чтобы глина стала мягче. Потом туда бросали солому — не слишком много, но и не мало: ровно столько, чтобы она связывала глину, делала её прочной, но не тяжёлой. Затем начиналась работа ногами. Жители поселения, мужчины и женщины, снимали обувь, закатывали штаны и по очереди залезали в чан. Они месили глину с соломой, разминали комки, перемешивали, чтобы смесь стала однородной, похожей на густое тесто.
Люда впервые попробовала это сделать и сразу поняла, насколько это тяжело. Глина была липкой, тяжёлой, она налипала на ноги, тянула вниз, будто хотела удержать. Солома кололась, застревала между пальцами, царапала кожу. Но рядом были люди: кто-то смеялся, кто-то подбадривал, кто-то показывал, как лучше наступать, чтобы не увязнуть.
— Не бойся, что будет тяжело, — говорила ей старушка Мария, которая знала про глину всё. — Тяжело — значит, будет крепко. Саман любит труд и терпение.
И Люда старалась. Она месила глину до тех пор, пока ноги не начинали дрожать от усталости, пока спина не становилась деревянной, а руки не покрывались мелкими царапинами от соломы. Потом она вылезала из чана, садилась на траву, опускала ноги в прохладную воду, которую кто-то приносил в ведре, и смотрела, как другие продолжают месить. И в эти минуты она чувствовала странную гордость: она делала что-то настоящее, что-то, что осязаемо, что можно потрогать, что станет частью её дома.
Когда смесь была готова, её доставали лопатами и укладывали в деревянные формы — прямоугольные ящики без дна. Эти формы ставили прямо на каркас, и мужчины плотно набивали их саманом, утрамбовывая его деревянными колотушками. Каждый слой должен был лечь ровно, без пустот, чтобы стена была монолитной. Потом форму снимали, и оставался ровный прямоугольный блок самана — тяжёлый, плотный, похожий на большой кирпич.
Эти блоки укладывали друг на друга, как кирпичи, но без раствора: сама смесь была настолько пластичной и липкой, что блоки сцеплялись между собой намертво. Между рядами иногда прокладывали тонкие прутья или ветки, чтобы стена была ещё прочнее. Николай следил за каждым этапом, проверял, чтобы не было щелей, чтобы толщина стен была одинаковой. Он объяснял, что саман любит время: стены должны сохнуть медленно, чтобы не потрескались. Поэтому строили не спеша, слой за слоем, день за днём.
Жители поселения приходили помогать почти каждый день. Кто-то месил глину, кто-то укладывал блоки, кто-то носил воду, кто-то готовил еду для всех. Это был общий труд, и в нём не было разделения на «твоё» и «моё»: все работали ради одного дела — чтобы у Николая и Люды был свой дом.
Для Люды это было непривычно. В городе она привыкла, что каждый сам по себе, что помощь — это исключение, а не правило. Здесь же помощь была нормой, частью жизни. И она старалась не отставать: месила глину, подавала порции самана, держала доски, убирала лишнее. Иногда ей казалось, что она ничего не успевает, что делает всё неправильно, что её помощь скорее мешает, чем помогает.
— Ты всё делаешь правильно, — говорил ей Николай, когда она в очередной раз вздыхала, глядя на свои исцарапанные руки. — Главное — ты здесь. Ты участвуешь. А научиться всему можно.
И она верила ему. Но усталость накатывала волнами. К вечеру Люда падала без сил. Ноги гудели, спина ныла, руки дрожали, а в голове была приятная пустота — такая, какая бывает после настоящего труда. Она садилась на крыльцо бани, смотрела, как садится солнце, как тени становятся длиннее, а небо наливается фиолетовым, и думала: сегодня мы подняли стену ещё на один блок. Ещё на один шаг ближе к дому.
Иногда к ней подсаживалась Мария Михайловна, мама Николая, и молча протягивала кружку травяного чая. Они сидели рядом, не говоря ни слова, и Люда чувствовала, что в этом молчании тоже есть поддержка.
Однажды Люда спросила её:
— А вам не кажется, что мы делаем что-то странное? Строим дом из глины и соломы…
Мария Михайловна улыбнулась и покачала головой.
— Странное — это когда строят из стекла и бетона, а потом платят огромные деньги за отопление и кондиционеры. А тут всё своё, природное. Саман дышит, он живой. Такой дом будет служить долго, если его делать с умом и с любовью.
Люда кивнула, но внутри всё равно оставалась лёгкая растерянность. Ей было непривычно всё: и тяжёлый труд, и простота быта, и то, как люди здесь живут — без спешки, без суеты, но с полной отдачей делу. Она смотрела на растущие стены и думала: это будет наш дом. Здесь будут жить наши дети. Здесь мы будем растить цветы, печь хлеб, сидеть у печи в холодные вечера и слушать, как шумит дождь по крыше.
Строительство шло медленно, но верно. Стены поднимались не быстро, но каждый день они становились выше на несколько блоков. Люда училась чувствовать материал: понимать, когда глина слишком сухая, когда солома слишком длинная, когда смесь готова. Она училась работать в команде, слушать других, принимать помощь и помогать сама.
К концу лета стены поднялись уже почти до крыши. Каркас крыши тоже начали собирать: толстые балки, стропила, обрешётка. Николай говорил, что крышу будут крыть соломой или дранкой — тоже природными материалами, чтобы дом был единым целым, чтобы он дышал и жил вместе с землёй.
И Люда знала: Николай прав. Их дом будет стоять крепко, потому что он построен не только из глины и соломы, но и из труда, терпения, доверия и заботы друг о друге. И этого было достаточно, чтобы верить: впереди их ждёт хорошая, спокойная жизнь.
***
Лето медленно перетекало в осень, и вместе с днями, которые становились короче, менялась и Люда. Она всё чаще замечала, как незаметно стираются грани между «прежней» и «нынешней» ею — будто кто-то тихо, без резких движений, перекладывал её жизнь из одной коробки в другую, заменяя привычные вещи на новые, более простые и практичные.
Людмила съехала со съемной квартиры. Сначала Люда тянула с этим решением, мысленно оставляла себе лазейку: «Если станет совсем тяжело, я вернусь». Но Николай не давил, не торопил, он просто спокойно и уверенно говорил: «Давай жить здесь. Тут наша земля, наш дом, наша работа». И Люда согласилась. Не потому, что ей вдруг стало легко расставаться с городом, а потому, что она хотела быть честной перед собой и перед ним: если она строит с ним семью, то должна строить её целиком, а не по частям.
Теперь её дом — эта двухэтажная баня. Внизу по-прежнему уютно пахло деревом и дымом, а наверху, в жилой комнате, всё было устроено так, чтобы занимать минимум места и приносить максимум пользы. Кровать, стол, пара стульев, небольшой шкаф, полка с книгами. Здесь не было ничего лишнего, ничего, что стояло бы просто для красоты. Даже цветы на подоконнике Николай выбирал не по тому, насколько они нарядные, а по тому, насколько неприхотливые и полезные: мята, мелисса, базилик, чабрец. «Зелень должна работать», — говорил он, и Люда кивала, хотя внутри иногда шевелилось лёгкое сожаление о тех временах, когда она ставила на стол вазу с пионами просто потому, что они красивые.
С городом её теперь связывала только работа. Офис «Принцессы» остался прежним, и там Люда по-прежнему чувствовала себя на своём месте. Там она была той Милочкой, которую все знали: доброй, ответственной, внимательной к деталям. Она приезжала туда, и будто надевала старую, удобную кожу, в которой ей привычно и спокойно. Но дорога отнимала силы. Час туда, час обратно — минимум. Иногда Николай мог её подвезти, если ему нужно было в город по делам, но чаще приходилось добираться на автобусе или маршрутке. Люда садилась у окна, смотрела, как мелькают поля, перелески, старые остановки, и чувствовала, как внутри нарастает усталость. Не от работы — на работе она, наоборот, оживала, становилась собранной, нужной. Усталость была от ритма: от того, что день теперь делился на «туда», «обратно», «стройку», «огород», «теплицы», «быт». И между этими делами почти не оставалось времени на то, чтобы просто побыть собой.
В поселении жизнь шла своим чередом, и этот черед был совсем не похож на городской. Здесь всё подчинялось солнцу, погоде, сезону. Если шёл дождь, то все дела откладывались, потому что мокрая глина не годится для самана, а в теплицах нужно следить, чтобы не поднялась сырость. Если стояла жара, то работали рано утром и ближе к вечеру, а днём старались не перегреваться. Люда училась этому ритму, но он давался ей нелегко. Она привыкла к тому, что можно запланировать день по часам, что есть дедлайны, встречи, перерывы на кофе. Здесь же дедлайном становилось само время: «Сегодня надо успеть до дождя», «Завтра надо посадить до похолодания», «Через неделю надо закончить стену, пока не начались заморозки».
Одежда тоже стала другой. Раньше Люда тщательно подбирала образы: платья, юбки, красивые блузки, туфли на каблуке. Ей нравилось чувствовать себя стильной, нравилось, когда коллеги говорили: «Люда, ты сегодня такая нарядная». Теперь она надевала то, что удобно и практично: плотные брюки, рубашки из грубой ткани, старые кроссовки, которые не жалко испачкать в глине или земле. Она перестала краситься и делать укладку. Во-первых, это занимало слишком много времени, а день и так был расписан по минутам. Во-вторых, Николай искренне не понимал, зачем это нужно. «Ты и так красивая», — говорил он, будто это был самый простой и очевидный факт, не требующий доказательств. И Люда верила ему, но где-то глубоко внутри у неё всё равно шевелилось чувство потери: будто она прощается с той частью себя, которая любила наряжаться, любоваться собой в зеркале, чувствовать, что она — не просто «жена и помощница», а женщина, которая умеет быть разной.
Быт в поселении был простым и экономным. Николай считал каждую копейку и делал это не из скупости, а из принципа: «Деньги должны работать на дело, а не на мишуру». Если он и покупал что-то для Люды, то это всегда было что-то полезное для дома: новая кастрюля, набор ножей, термос, инструмент. Однажды Люда осторожно попросила:
— Может, купим посудомоечную машину? Я так устаю после дороги, а потом ещё надо всё перемыть…
Николай не стал сразу отказывать, он сел, взял листок и начал расписывать:
— Чтобы поставить посудомойку, нужно провести нормальный водопровод, сделать канализацию. Да еще и дополнительные траты на электроэнергию. Это не просто покупка машины, это целая система. А у нас сейчас деньги идут на дом: на материалы, на крышу, на утепление. Да и для нас двоих проще помыть посуду руками. Это не так уж и много.
Люда слушала его аргументы, и они звучали логично, но внутри всё равно оставалось чувство, будто её маленькую просьбу превратили в большую проблему, которую нужно решать по пунктам. Она не спорила, просто кивала и думала: «Наверное, он прав. Наверное, это действительно нерационально». Но вечером, когда она мыла тарелки в тазу с горячей водой, ей становилось грустно. Не из-за самой посуды, а из-за того, что её желание сделать жизнь чуть легче и удобнее встречало не поддержку, а расчёт.
Последним островком прежней жизни для Люды был Пушкин. Кота она привезла с собой, и он стал для неё чем-то вроде якоря, который удерживал её связь с той, городской, настоящей Людой. Пушкин был спокойным, умным котом, который любил сидеть на подоконнике и ворчать на птичек, не пытаясь их поймать. В поселении ему нравилось: здесь было столько всего интересного — кузнечики в траве, лягушки у канавы, мышиные тропинки вдоль забора. Он исследовал территорию осторожно, по-деловому, будто составлял карту нового мира.
Но отношения Пушкина с Николаем не складывались. Николай не был жестоким, он просто относился к коту равнодушно, как к чему-то необязательному в хозяйстве. «Кот — это хорошо, если ловит мышей, — говорил он. — А если просто сидит и ест, то это роскошь». Пушкин чувствовал это равнодушие и старался убегать из комнаты, если заходил Николай. Люда пыталась их помирить: просила Николая погладить кота, предлагала давать ему лакомства, говорила: «Он же часть моей жизни, он мне дорог». Но Николай только пожимал плечами: «Пусть живёт, я не против. Но и носиться с ним не буду». И Люда оставляла эту тему, потому что понимала: в их мире, где каждый ресурс на счету, кот — это действительно не первая необходимость.
Зато Пушкин стал её маленьким союзником в этом новом, непривычном мире. Когда Люда возвращалась с работы, уставшая, с гудящими ногами и тяжёлой головой, Пушкин встречал её у двери, тёрся о ноги, мурлыкал, будто говорил: «Я тут, я тебя жду». И от этого становилось легче. Люда брала его на руки, зарывалась носом в мягкую шерсть, и на несколько минут ей казалось, что всё в порядке, что она не потеряла себя, а просто переехала в другое место, где всё устроено по-другому.
Иногда по вечерам, когда Николай уходил проверять теплицы или помогать кому-то из соседей, Люда оставалась одна. Она садилась у окна с Пушкиным на коленях и смотрела, как садится солнце, как тени становятся длиннее, как небо наливается фиолетовым и розовым. В эти минуты она позволяла себе грустить о прежней жизни. Не о том, что она была лучше, а о том, что в ней было больше места для неё самой. В городе она могла пойти в кафе, почитать книгу, встретиться с подругой, просто пройтись по улице и посмотреть на витрины. Здесь её дни были заняты делом, и в этом деле почти не оставалось места для маленьких радостей, которые раньше делали её счастливой.
Однажды она призналась себе: «Я теряю себя». Эта мысль пришла к ней внезапно, когда она стояла перед зеркалом и не узнавала своё отражение. На ней были старые брюки, простая рубашка, волосы собраны в небрежный пучок, лицо без макияжа, руки в мелких царапинах и ссадинах от работы. Она смотрела на себя и думала: «Где та Люда, которая любила красивые платья и долгие прогулки по городу? Куда она делась?» И тут же отвечала себе: «Она не делась. Она просто надела другую одежду и пошла по другой дороге».
Но это объяснение не всегда помогало. Иногда ей хотелось просто сбежать на один день в город, снять номер в отеле, принять горячую ванну, надеть красивое платье и пойти в ресторан, где никто не будет спрашивать: «Ты сегодня грядки копала или глину месила?» Ей хотелось побыть той Людой, которая живёт для себя, а не для общего дела.
Она не говорила об этом Николаю. Не потому, что боялась его реакции, а потому, что знала: он не поймёт. Для него это было бы проявлением слабости или капризом. «Мы строим дом, у нас есть дела, нельзя отвлекаться на пустяки», — сказал бы он. И Люда соглашалась, потому что уважала его труд и его принципы. Но внутри у неё всё равно оставалась эта маленькая, тихая тоска по себе прежней.
***
Год пролетел, будто его и не было — а может, наоборот, тянулся так долго, что каждый месяц казался отдельным веком. Люда всё чаще ловила себя на мысли, что живёт не своей жизнью, а чьей-то чужой, старательно выученной ролью. И самое горькое было в том, что она сама эту роль выбрала. Не из страсти, не из великой любви, а из тихой уверенности: «С милым рай и в шалаше». Только вот милым Николай ей так и не стал, а шалаш постепенно обрастал стенами, грядками, планами и правилами — и эти стены всё плотнее смыкались вокруг неё.
Утро в их доме (вернее, пока ещё в бане) начиналось не с чашки кофе и ленивого листания новостей, как раньше, а с чёткого, выверенного ритма. Николай просыпался с рассветом — он говорил, что «солнце не ждёт, и мы не будем». Сразу затапливал печь, проверял теплицы, смотрел на небо, на росу на траве, будто по этим мелочам читал прогноз на день. Люда пыталась вставать чуть позже, хотя бы на полчаса, чтобы просто полежать, послушать тишину, собраться с мыслями. Но тишина тут была не той, к которой она привыкла: за стеной шуршали шаги, щёлкали задвижки, трещали дрова, и Люда понимала — пора вставать, иначе Николай посмотрит с лёгким укором: «День идёт, а мы спим».
Быт был устроен так, чтобы ничего не пропадало зря. Николай следил за каждой мелочью: выключал свет, если кто-то выходил из комнаты даже на минуту, собирал дождевую воду для полива, сортировал отходы, сушил картофельные очистки для компоста. Он гордился этим порядком и говорил: «Мы не паразиты на земле, мы её дети. Земля даёт нам всё, что нужно, а мы должны ей отвечать трудом и бережливостью». Люда кивала, но внутри у неё всё сжималось от этой непреклонной логики. Ей хотелось иногда просто налить полный чайник, не думая о том, сколько газа уйдёт, или оставить ночник гореть всю ночь, потому что в темноте ей становилось спокойнее. Но такие желания она научилась прятать, чтобы не выглядеть расточительной или слабой.
Питание стало отдельной историей. Николай твёрдо стоял на том, что «всё, что не растёт на родной земле, — чуждо русскому человеку». Бананы, мандарины, даже обычный чёрный чай он считал чем-то вроде культурной диверсии: «Зачем нам чужое, если у нас есть свои яблоки, своя малина, свой иван‑чай?» Люда пыталась мягко возразить: «Ну, иногда хочется чего-то нового, яркого…» Но Николай только качал головой: «Яркое — это когда ты сам вырастил ягоду и сорвал её живую с куста. Остальное — обман чувств».
Однажды он всерьёз заговорил о сыроедении: предлагал есть только сырые овощи и фрукты, «чтобы не портить природный замысел огнём». Люда слушала его, и ей становилось не по себе. В его словах смешивались обрывки неоязыческих представлений, народные поверья и какая-то собственная, выстроенная годами философия. Он говорил о «связи с космосом», о «родовой памяти», о том, что предки знали, как жить, а современные люди забыли эти знания и теперь расплачиваются болезнями и разобщённостью. Люда, начитанная, привыкшая к научным объяснениям и критическому мышлению, пыталась мягко спорить, приводить примеры, ссылаться на исследования. Но Николай не спорил в привычном смысле — он словно не слышал её аргументов, будто они принадлежали к другому миру, который ему неинтересен.
— Ты просто привыкла к городской жизни, — говорил он спокойно. — Там всё делают так, чтобы ты не думала, чтобы ты просто потребляла. А здесь мы возвращаемся к истокам.
Люда не считала себя «городской потребительницей», но и становиться частью этого нового, непонятного ей мира тоже не могла. Она готовила себе отдельно: варила супы, пекла пироги, тушила овощи. Николай ел свою сырую морковку, натёртую с яблоком, и смотрел на её кастрюлю с лёгким сожалением, будто она делала что-то не просто ненужное, а почти греховное.
Их разговоры всё чаще сводились к делам: сколько мешков глины привезли, сколько блоков самана успели выложить, какие семена лучше посадить под зиму, как утеплить теплицы. Люда пыталась говорить о другом: о книге, которую прочитала, о фильме, который её тронул, о том, как красиво сегодня светило солнце сквозь тучи. Но Николай слушал вежливо, кивал, а потом всё равно возвращал разговор к главному: «Это хорошо, конечно. Но давай лучше подумаем, как крышу доделать до снега».
И Люда замолкала. Не потому, что ей нечего было сказать, а потому, что её слова будто не находили места в этом доме. Её внутренний мир становился всё тише, пока не превратился в едва слышный шёпот, который она позволяла себе только наедине с Пушкиным. Кот, кстати, чувствовал эту напряжённую тишину и старался держаться поближе к Люде. Он по-прежнему избегал Николая: если тот заходил в комнату, Пушкин бесшумно соскальзывал с кровати и исчезал где-то за шкафом или под лавкой. Люда улыбалась сквозь грусть: «Ну вот, хоть кто-то меня понимает». Пушкин мурлыкал, тёрся о её руку, и в этом простом тепле было что-то настоящее, не подчинённое никаким правилам и планам.
Патриархальный уклад, который Николай выстраивал почти неосознанно, был для него естественным, как дыхание. Он считал, что мужчина — это опора, голова семьи, тот, кто принимает решения и несёт ответственность. Женщина — сердце дома, та, что создаёт уют, растит детей, поддерживает мужа. Люда должна была быть не просто женой, а соратницей в его большом деле — возвращении к «правильной» жизни. И она старалась. Она месила глину, копала грядки, училась различать травы, помогала в теплицах. Но с каждым днём ей становилось всё яснее: она делает это не потому, что горит этим делом, а потому, что так надо. Это была не её мечта, а его, и она пыталась втиснуться в неё, как в чужую одежду, которая велика в плечах и узка в талии.
Особенно тяжело ей давались разговоры о детях. Николай хотел большую семью: «Чтобы дом был живым, чтобы в нём слышались голоса, чтобы кто-то продолжал наше дело». Люда не спорила, но в груди у неё становилось холодно. Она хотела детей, но не так — не как пункт в списке «правильной семьи», не как продолжение чьего-то дела. Она мечтала о том, чтобы ребёнок родился от любви, от желания быть вместе, от радости, которая переполняет и ищет выхода. А в их спальне не было ни радости, ни переполнения — только тихое, аккуратное исполнение долга. И это было, пожалуй, самым горьким: Люда чувствовала, что даже самое сокровенное превратилось в обязанность.
Однажды вечером, когда Николай ушёл помогать соседу чинить крышу, Люда осталась одна. Люда села рядом, обняла колени, посмотрела на закат, который разливался по небу, и вдруг поняла: она больше не может притворяться, что всё в порядке. Что она просто «привыкает», что «время нужно», что «потом станет легче». Не станет. Потому что проблема не в привычке, а в том, что они с Николаем живут в разных мирах, просто оказались в одной комнате.
Она встала, прошлась по комнате, потрогала грубую ткань занавесок, которые сама сшила из старой простыни, посмотрела на полку с банками варенья — всё было сделано с любовью, но не её любовью, а старанием, попыткой стать нужной. И вдруг её накрыла такая усталость, что захотелось просто лечь и не вставать. Не от физического труда, а от постоянной внутренней работы: от попыток понять Николая, оправдать его взгляды, найти в них хоть что-то близкое себе.
Пушкин спрыгнул с подоконника, подошёл, уткнулся носом в её ладонь. Люда погладила его, и слёзы, которые она так долго сдерживала, наконец пролились.
— Прости, мой хороший, — прошептала она коту. — Я не знаю, что делать. Я хочу быть хорошей женой, хочу строить семью. Но я не могу… Я не могу быть той, кем он хочет меня видеть.
Пушкин мяукнул, будто понял, и сел у её ног, тёплый, живой, настоящий.
Продолжение здесь Это 8 глава романа "Милочка"
Комментарии 10