Вилка. Ложка. Палочки: рецепты и советы

– С завода уходишь. Хватит, – сказал Алик, ещё не сняв кепку, и сел за стол. Я как раз разливала суп и чуть не плеснула половником мимо тарелки. Было последнее воскресенье августа, окно на кухне стояло открытым, внизу во дворе ребятишки гоняли мяч у трансформаторной будки. Брови у моего мужа густые, чёрные, с белыми волосками, и сходятся над переносицей сплошной полосой шириной в палец. Когда Алик злится, эта полоса съезжает вниз и закрывает ему половину века. В тот вечер она съехала так низко, что глаз почти не было видно. – Это ещё почему? – спросила я и поставила перед ним тарелку. – Потому что. – Он стянул наконец кепку и бросил её на подоконник. – Мне вчера в гаражах сосед говорит, у которого сын у вас учеником. Твоя, говорит, Алик, на доске почёта у проходной висит. Наставник молодых. Больше всех в цеху получает. А ты, говорит, у неё на шее сидишь. – И что ты ему ответил? – А что я ему отвечу? Мужики ржали. Я стоял, как дурак, и молчал. – Алик стукнул ложкой по краю тарелки. – Же

– Танзиля Мансуровна, вы не переживайте, у него там всё подписано! Голос Снежаны долетел до меня через дорогу, хотя она и не думала кричать. Он у неё высокий, к концу каждой фразы взлетает вверх, и слышно его хоть у магазина, хоть у колонки. Я стояла у своей калитки в фартуке. В кармане фартука лежал ключ от второй половины моего дома, который я только что сняла с гвоздя в сенях. Снежана укладывала в багажник Антоновой машины тёмно-синюю спортивную сумку. Крышка багажника была задрана вверх, и сумка лежала там одна, маленькая. – Всё, отвоевалась! – Снежана хлопнула ладонью по сумке, чтобы та легла ровнее. – Отвезём – и у меня наконец кабинет будет. Там же дверь на веранду, клиентки через весь дом ходить не будут. А он под присмотром, там режим, кружки. Я ему не мать, чтобы по месяцу с ним сидеть. Вечером у меня клиентка на шесть, так что к обеду обернёмся! Ногти у неё были бордовые, квадратные, длиной с верхнюю фалангу мизинца, а на безымянном пальце сидела блёстка. Маникюр она делала

Серая коляска с поднятым капюшоном стояла у двери продуктового, на самом краю крыльца, куда уже не доставал козырёк. На ручке висел пакет с бутылочкой смеси, а внутри кричал ребёнок. Мамы при коляске не было. Продавщица в фартуке держала над коляской свой зонт и топталась рядом. Увидела нашу машину и замахала свободной рукой. – Больше часа тут стоит! – крикнула она. – Мамаша в магазин не заходила, я сразу поняла: что-то не то. Ну и позвонила в сто двенадцать. Был понедельник, начало пятого, с утра сеяла морось. Я выскочила с укладкой, сунула её водителю и откинула капюшон. Мальчик был совсем маленький, в тонком комбинезоне и байковом одеяльце, и кричал он уже не голосом, а сипом. Ручки у него были ледяные, как ложки из холодильника. Я не стала ничего ждать. Взяла его прямо с одеялом и понесла в машину. В салоне я расстегнула куртку и прижала его к себе под неё. Он покрутил головой, нашёл мой палец, вцепился в него и стал сосать. И замолчал. Водитель обернулся из кабины. – Чего это он з

Тридцать лет по вторникам и пятницам я носила продукты маме женщины, которая увела у меня жениха. В тот февральский вторник тётя Тая мне не открыла. Я постучала и постучала ещё, уже кулаком, а за дверью было тихо, и только у соседей за забором лаяла собака. Ключ она дала мне давно, когда лежала со сломанной ногой. С тех пор я ни разу им не пользовалась: тётя Тая любила открывать сама, греметь засовом и с порога ругать меня за то, что я опять купила не тот хлеб. Я отперла дверь. В сенях стоял мороз, на кухне было немногим теплее, печь с утра никто не топил. Тётя Тая сидела в горнице на кровати, в халате поверх ночной рубашки, и держалась обеими руками за край матраса. Лицо у неё было серое, а губы она поджала в тонкую нитку. – Не ори, Верка, – сказала она, хотя я ещё и рта не раскрыла. – Я не глухая. Душно мне только. С сердцем плохо. Голос у неё остался прежний, низкий и на всю избу. Всю жизнь она проработала весовщицей на элеваторе, перекрикивала там транспортёр и шёпотом говорить так

Под рельсом, в который я тридцать с лишним лет старалась не смотреть, в понедельник повесили табличку. Я поставила машину у котельной, вышла и сразу её увидела. Новенькая, латунная, она горела на тёмном кирпиче, а над ней на цепи висел наш старый рельс, рыжий от ржавчины. «В 1994 году выпускник школы Руслан Кузовлев ударом в этот рельс поднял посёлок на пожар». Я прочитала и вернулась к машине. Постояла, держась за дверцу, потом всё-таки заперла её и пошла к крыльцу. На встречу я приехала потому, что Веня, мой одноклассник, звонил мне три раза и звал. Школе исполнилось девяносто лет, собирали все выпуски, и наш класс тоже. Ночевать я собиралась у мамы. Мама живёт одна, через овраг от школы, и в ту пятницу ждала меня с вечера. Сама я давно живу в областном центре, в часе езды от посёлка. Работаю в страховой компании, хотя по годам уже на пенсии: осматриваю дома после пожаров и пишу акты. Езжу по области на своей машине, ночная трасса меня не пугает, а на праздниках я не пью, потому что

В преддверии Нового года понемногу начинаем прикидывать праздничное меню. Какие салаты приготовить? Повторить любимые, которые домашние ждут каждый год, или попробовать что-нибудь другое? Селёдка под шубой у многих наверняка останется в списке. Но даже её можно приготовить иначе: добавить яблоко или икру, заменить сельдь скумбрией, а вместо общего салатника подать порционно. Или ничего не менять в составе, только собрать салат в форме торта. Причём и привычную шубу все делают по-разному. У кого-то обязательно с яйцами, у кого-то без. Одни кладут вниз картошку, другие - сельдь. Я, например, делаю два слоя селёдки. Спорить, чей вариант правильнее, не будем. Лучше посмотрим, что ещё можно приготовить из знакомых продуктов. До праздника есть время сделать небольшую порцию на пробу, а потом решить, подавать ли её на новогодний стол. Вроде бы самый понятный вариант, а единого рецепта всё равно нет. Если в семье всегда добавляли яйца, без них будет чего-то не хватать. А тем, кто привык готови

– Девочки, с мая я ваша соседка, – сказала я и положила на скатерть ключ. Ключ был длинный, с двумя зубцами, на бельевой верёвочке. Он лёг между салатницей и Розиной пластиковой коробкой, и я придержала его пальцем, чтобы не соскользнул. На среднем пальце правой руки у меня поперёк первой фаланги идёт вдавленная полоска шириной со спичку, белее остальной кожи. Это от пинцета. Почти сорок лет я перекладывала им семена в чашки на мокрую бумагу, а через несколько дней считала, сколько взошло. – С какого мая? – спросила Нюра. – С завтрашнего. Мы сидели в ресторане на втором этаже гостиницы у вокзала. Другого ресторана у нас в городе нет, и по вечерам там всегда кто-нибудь что-нибудь отмечает. Столик у окна я заказала ещё на прошлой неделе и сразу сказала девочкам по телефону: «Ничего не везите, я угощаю». Роза, конечно, всё равно привезла. Нюра у нас маленькая. На ресторанном стуле носки её туфель едва доставали до пола, и сидела она на самом краешке, держась за сумочку. Глаза у Нюры светл

– Шесть, – всхлипнул у меня за спиной детский голос. – Семь. Восемь. Я обернулась. Через проход, у соседнего выхода на посадку, сидела девочка и считала самолёты за стеклом, по одному на каждый выдох, а между числами ревела в рукав. Так считать, когда страшно, я когда-то научила одного человека. Приехала я рано. У нас в деревне все так ездят: лучше на лавке посидеть, чем потом бежать. Выехала с самого утра, автобусом до райцентра, оттуда электричкой, а там поездом прямо до аэропорта. Я конюх при турбазе в Тверской области. С лошадьми я с четырнадцати лет, ещё с колхозной конюшни, а теперь мы туристов шагом по лесу катаем. Мне под шестьдесят, и это был мой первый отпуск за много лет: путёвка в санаторий в Кисловодске, самолёт до Минеральных Вод. До моей посадки оставалось больше часа. Девочка была светленькая, почти белая, волосы ровно по подбородок, а на макушке торчал вихор. Серая толстовка на ней висела, на пару размеров велика, рукава закатаны раза три, на груди выцветший якорь. Муж