Ульяна Заречная

Мотор сгрузили посреди двора. Сгружали его в ночь на понедельник, без огня, втроём: Евсей Лукич, Груни Песковой брат Колька, прицепщик из Стешиной бригады, и сама Стеша. Колька пригнал из колхозной конюшни мерина с телегой, конюху Митричу сказал, что за дровами, и Митрич, конечно, не поверил, но отдал. Мотор, тяжёлый, серый, в засохшем масле, спустили с телеги по двум доскам, придерживая верёвкой, и он сполз на расстеленную мешковину у сарая, тихо, только доски скрипнули. Потом Колька угнал мерина в конюшню, а Евсей Лукич ещё долго стоял над мотором и курил в рукав, чтобы не видно было огонька. Матрёна вышла к корове затемно и встала у сарая. Возле стены, на мешковине, лежало железо, которого вчера не было: литой блок с четырьмя дырами цилиндров, коленчатый вал, отдельно, на тряпке, и шатуны рядком, как ложки в ящике. Куры уже ходили вокруг и пробовали железо клювом. — Это что? — спросила мать. Стеша вышла следом, босиком, накинув материну кофту. — Мотор, мама. — Чей мотор? — Списанны

— Ручку оставь на сиденье, Уварова. Машина с нынешнего дня Сутырина. Директор Талицкой МТС Аркадий Семёнович Плотников произнёс это негромко, но во дворе мастерских стояла вся тракторная бригада, и до последнего прицепщика дошло каждое слово. Апрель в тот год выдался ранний и грязный: снег сошёл с полей разом, за одну тёплую неделю, двор раскис до самой кузницы, и колёсные машины, выведенные из-под навеса после зимнего ремонта, стояли рядком по ступицу в рыжей жиже. Стеша Уварова держала заводную ручку своего СТЗ, гнутую, отполированную её ладонями до серого блеска, и ещё не понимала, что ей сказали. Рядом с директором переминался Генка Сутырин в армейской гимнастёрке без погон, в новых солдатских ботинках, которые он берёг и потому обходил лужи по краю. Он вернулся из армии в феврале, в Лядинах на него ходили смотреть всей улицей: высокий, весёлый, с медалью, и руки у него были большие, шофёрские, в въевшемся масле. Стеша помнила его по школе, он сидел за ней и дёргал её за косу, а по

Сено Ковыли в августе пятьдесят четвёртого потеряли всё, до последней охапки, а коней вернули всех, кроме одного, и потом долго спорили по избам, что из этого вышло правильнее. А в то утро над Каменным бродом перед самым светом зашевелился тальник. Обгорелые прутья, чёрные, голые, торчавшие из воды по берегам, вдруг закачались все в одну сторону, и по плёсу пошла мелкая рябь, против течения. Дым, который всю ночь стоял над бродом тяжёлой крышей, дрогнул, качнулся и пополз, сначала медленно, а потом быстрее, на восток, к Ковылям, и в дыре над головой у Анисьи показалось небо, серое, рассветное, с одной бледной звездой. Ветер. С заката. Как сказал бы Ефим, если бы был тут. Анисья не поднялась. Она не могла подняться. Всю ночь она просидела в воде по пояс, держа на руках голову Буяна, и руки у неё затекли так, что она их не чувствовала, а ноги от холодной воды онемели до колен. Буян дышал. Медленно, с хрипом, с долгими остановками, после которых Анисья всякий раз наклонялась к его морде

Безветрие над Каменным бродом. Дым над степью встал столбом, и кони в воде подняли головы все разом. Анисья увидела их с последнего холма, и первое, что она сделала, — не поверила. Слишком их было много, слишком спокойно они стояли, по колено в светлой, текучей воде, на широком плёсе, где Ольховка разливалась по камням на сотню шагов и бежала мелко, звонко, перекатами. Посреди плёса лежала галечная отмель, голая, белая, и на отмели тоже стояли кони, обсыхая, и щипали зелёную осоку у края. Берега тут были низкие, в тальнике, и тальник ещё зеленел: вода держала его всё это сухое лето. Отец говорил, что на Каменном броду трава не горит никогда. Анисья и сама была уверена в этом до сегодняшнего дня. Она спустилась к воде, завела Пчёлку в реку по брюхо и только тогда разрешила себе сосчитать. Считала вслух, громко, как учил отец, тыча в каждого пальцем, и голос у неё срывался. — Сивая. Дунька с жеребчиком. Звёздка. Гнедые, все пятеро. Рыжий. — Она шла по воде вдоль косы, и кони поворачивали

Про Анисью в Ковылях говорили, что степь она знает лучше своей избы, и в ту ночь ей пришлось это проверить. Степь была чужая. Та, которую она знала, пахла полынью и пылью, шуршала под копытом и светлела к ночи от ковыля, а эта лежала чёрная до самого края, тёплая, как печной под, и дышала горьким. Кое-где на ней ещё тлели кизяки, рассыпанные стадом по выпасу за лето, и светились в темноте красными глазками. Пчёлка обходила их, всхрапывая, и ставила ноги осторожно, по одной, пробуя землю. Анисья спешилась сразу за бороздами и повела кобылу в поводу. След табуна она держала, пока за спиной было зарево мельницы: на чёрной земле копыта выбили серую полосу, золу до глины, и полоса эта шла вниз, вдоль реки, плотная, широкая. А потом мельница догорела, зарево село, луну затянуло дымом, и полоса пропала. Анисья встала. Сделала так, как велел Ефим: опустила повод, легла на тёплую землю ухом и стала слушать. Земля гудела. Не конями, а сама по себе, глухо и далеко, как гудит печь, когда в ней дох

Ольховка у мельницы обмелела до камней. Там, где весной вода крутила колесо и уходила вниз белой пеной, теперь лежали голые плиты, обросшие высохшей зеленью, и между ними бежали тёплые мелкие ручейки. В омуте под плотиной стоял табун. Кони стояли тесно, бок к боку, по колено и по брюхо в мутной воде, пили, поднимали головы и снова пили, и вода у их ног была в серых хлопьях пепла. Анисья просидела над ними на мельничном мосту до света, свесив ноги, и пропахла гарью до костей. Ночью огонь прошёл стороной, по Сухому логу, и она видела, как горит ковыль на том берегу: не стеной, а низкой рыжей каймой, которая ползла по земле, загибалась, рвалась на куски и опять сходилась. Кони всякий раз, когда ветер приносил оттуда жар, сбивались плотнее и смотрели не на огонь, а на Буяна. Буян стоял в самой глубине, где вода доходила ему до груди, и не шевелился. К утру ветер не утих и не переменился. Анисья пересчитала табун по головам, торчавшим из воды, — сорок, — и поглядела, как мелеет омут. Вчера

— Мам, ты только не ругайся с порога, ладно? — Шура заглянула в конюшню и посторонилась, впуская полосу утреннего света. — Там Виктор пришёл. И не один. Анисья держала на весу заднюю ногу гнедой Ласточки, уперев копыто себе в бедро, и выковыривала из стрелки острый камешек. Кобыла переступала, косила глазом, и отпускать её было нельзя, пока дело не кончено. Анисья вынула камешек, провела большим пальцем по копыту, ощупала, не горячее ли, и только тогда опустила ногу в солому. — С кем это он не один? — С Фёдором Лукичом. Бригадиром ихним. С улицы шёл тяжёлый, басовитый рокот, какого у конюшни отродясь не слыхали. Кони в денниках забеспокоились, жеребёнок Малой, запертый в крайнем закутке с сбитой ногой, тонко заржал, и ему отозвались сразу трое. Анисья вышла на свет, щурясь, и увидела у коновязи гусеничный трактор, серый от степной пыли, а на нём двоих мужчин в чистых рубахах. Младший спрыгнул первым, отряхнул штаны, пригладил мокрой ладонью вихор. Старший слезал без спешки, держа под м