Прожито

В ночь на 12 июля 1942 года за околицей деревни Туховежи, в бане, где ещё недавно парились деревенские мужики, сидел человек в крестьянской рубахе, высокий, с усталым лицом. Он уже ничего не ждал. Рядом была женщина, медсестра и по совместительству повар генерала Мария Воронова. За стенами хлюпала болотистая новгородская земля, а по деревне уже шли немцы: староста получил за наводку корову, несколько бутылок тминной водки и почётную грамоту. Так закончился путь генерал-лейтенанта Андрея Власова к своей армии — и начался его путь в учебники как одного из самых мрачных символов измены. Но история страшнее. Потому что за судьбой предателя стояли те, кого он предал. И в политическом масштабе, и в личном. Власов вырос в многодетной семье в селе Ломакино Нижегородской губернии, Андрей был тринадцатым ребёнком. Бедность была обыденностью, образование — почти роскошью. Младшего брата учил старший, Иван, потому что за учёбу надо было платить. Потом была духовная семинария, революция, Красная Ар

— Я не Елена, я — Евдокия! — бывшая царица наотрез отказывалась признавать свое новое иноческое имя, упорствовала, рясу надевать не желала. До поры ее не ломали, хотя архимандрит, отказавшийся насильно постригать царицу, уже сидел под стражей, нашелся и более сговорчивый, только Лопухина все одно пострига своего не признавала. — Меня в Кремле называли царицей, я — венчанная жена, — говорила Дунюшка, а потом рыдала у себя в келье: как бы она ни упорствовала, а здесь она — в монастыре, а сынок единственный там, с иродом-мужем, отлучили ее от Алешеньки, расти ему сиротой при живых родителях... В январе 1689 года Евдокию Фёдоровну Лопухину, девушку из старинного, но небогатого рода, выбрала для Петра его мать, Наталья Кирилловна Нарышкина. Свадьба была шумной, молодой царь — высокий, порывистый, с уже начавшейся привычкой делать всё по-своему, — поначалу был к жене приветлив. Они писали друг другу нежные письма, когда Петра уносило из Москвы то в Переславль, то к Белому морю, и в этих торо

— Не выставляйте меня на позор! — кричала девушка, и слезы текли по щекам, оставляя на белилах две розовые дорожки. — Вы же мать моя! Заступитесь! Царевич Дмитрий... он никто! Бывший монах, расстрига, прощелыга! Лучше в монастырь, чем на посмешище всей Польше! Вы же меня обрекаете на погибель! Марина лежала в ногах, заламывала руки, и в голосе ее было столько отчаяния, что даже старая нянька за дверью беззвучно плакала и крестилась. Ядвига Тарло стояла у окна, выпрямившись так, будто внутри нее был не позвоночник, а стальной стержень. Прямая, высохшая, несгибаемая. Она смотрела на дочь холодно, как смотрят на расшалившегося ребенка, которого все равно заставят сесть за уроки. — Ты не пойдешь? — переспросила она тихо, и от звука материнского голоса Марина сжалась. — Ты не пойдешь, потому что тебе так хочется? А кто ты такая, чтобы хотеть? Ты пойдешь туда, куда нужно семье. Ты сделаешь так, как велят тебе отец с матерью. — Мама, он самозванец! Он погибнет сам и погубит меня, он ничтожест

Двенадцатилетняя Дуня, дочь думного боярина, сидела за пяльцами, и каждая ее мысль была как стежок: ровная, заданная, чужой рукой. Она уже знала, что красота — это не только ее соболиные бровки, но и дородность, которую в ней старательно выращивали. — Не крутись, княжна, — гудела мамка. — Кто тебя такую, худую да нерадивую, замуж возьмет? Узор запорола, а золотом шить станешь — сколь дорогих ниток изведешь. Дуне пока невдомек, что где-то в чужих землях худоба считается изяществом, здесь, в Москве, девицу ценят «пышную, белую да румяную». А еще скромную, чтоб «очи долу», а еще искусную, чтобы воздухи и пелены золотом шила, а еще домовитую: хоть она и боярышня, а надобно, чтобы все умела делать. — Мало ли, какая година выпадет, — говорит матушка. — Батюшка твой при государе, а пахать умеет. И ты, станешь женой, до света встань, за всем досмотри. А как ты поймешь, вовремя ли хлебы в печь посажены? Не перекисла ли капуста? Надобно все уметь. Да затвори окно, не пялься, нечего на улицу гляд

Сама принцесса Хуана с колен встать не смогла — мешал огромный живот, в котором готовился к появлению на свет долгожданный наследник, с которым было связано столько надежд. — О горе мне, — причитала молодая женщина, которой было всего 18 лет, — мой несчастный ребенок не увидит своего отца, а мой дорогой муж не сможет взять на руки мое драгоценное дитя. Это очень дурное предзнаменование, очень дурное. Хуана раскачивалась как безумная, впрочем, все могло быть — ее родной бабкой была самая настоящая сумасшедшая, Хуану в честь нее и назвали. Сын, который толкался под сердцем, появился через 18 дней после смерти своего отца, которому не исполнилось и семнадцати. Слова Хуаны о дурном предзнаменовании сбылись в точности! Жуан Мануэл, наследный принц Португалии, родился в 1537 году и рос болезненным, тихим мальчиком, которого больше занимали книги, чем девушки: он писал стихи, играл на музыкальных инструментах. Его родители Жуан III и Екатерина Австрийская произвели на свет девятерых детей, но

— Не могу, — выдохнул Филипп, ни к кому не обращаясь, ибо в коридоре не было никого, кроме двух оцепеневших слуг. — Она... она мне отвратительна! Слуги потупились. Никто не посмел спросить, что именно случилось за брачным пологом, но утром весь двор уже знал: король требует развода. Это было немыслимо, ведь король сам выстраивал логику этого династического брака! Если бы речь шла о юнце, который впервые увидел женщину без одежд, смятение и фиаско были бы простительны и объяснимы, но королю было 28 лет, он был вдовцом и отцом одного живого и двоих мертвых сыновей! Филипп родился в августе 1165 года, когда его отец, король Франции Людовик VII, уже почти потерял надежду обрести наследника. Мальчик рос болезненным, но в нём рано проявилась та особенность, которую одни называли умом, другие — холодностью. Принц умел смотреть на людей, словно на фигуры шахматной доски — без жалости и сантиментов. В четырнадцать лет юноша стал соправителем отца, а вскоре, в 1180-м — королём, потому что отец с

Невеста сидела на лавке, и её тяжёлая, перевитая алой лентой коса лежала на коленях, как задремавшая змея. Сваха — сухая, быстрая старуха с жилистыми руками — уже держала гребень, но медлила, давая невесте выплакаться. За окном горланили петухи, а в горнице пахло воском и кислым тестом. Подружки, столпившиеся у двери, замерли: прощание с девичеством наступает... — Ну, красавица, — сказала сваха негромко, но так, что все услышали, — поплачь, поплачь. Девья красота слезами уходит. Сейчас расплету — и всё, не будет больше Настеньки, будет Настасья Ивановна, баба замужняя. Сваха взялась за конец ленты, и в этот момент одна из подружек, румяная и заплаканная, затянула высоким, дрожащим голосом: — Расплетите, подруженьки, вы мою девью красоту, не бывать-то мне, молоде, не бывать-то мне, зелене, со подружками-голубушками на весёлых гуляньицах… Голос сорвался, потому что красота действительно уходила, утекала сквозь пальцы вместе с шёлком ленты, оставляя после себя две тугие косы, которые чере

Род Мининых, давший Отечеству одного из спасителей от Смутного небытия, не был ни древним, ни знатным. В поминальных синодиках рядом с Кузьмой стоят имена самые простые: Мина, Анкудин, Сергей, Софья. Отца звали Мина, был он, по преданию, солеваром в Балахне — городке, где варницы дымили день и ночь, а соль шла вверх по Волге, в Нижний, дальше на Москву, и еще дальше — в чужие земли. Прозвище Сухорук — сухая рука, как считают последние исследования, могло быть и не его, а ошибочно прилипшим. В Нижнем Новгороде действительно жил посадский торговец с таким именем. Двор «Кузьмы Захарьева сына Сухорука» (но не Минина!) впервые упоминается в купчей 1602 года. В писцовой книге Нижнего 1621–1622 годов зарегистрированы дворы и торговые помещения, принадлежавшие его родственникам — Сухоруковым. При этом имя «Захар» не встречается в родовых записях думного дворянина Кузьмы Минина и его сына Нефёда. Имя матери Кузьмы в бумагах не сохранилось. Позднейшие поминальные записи, на которые ссылаются ист