Свернуть поиск
Ночной звонок
Жена в 2 часa ночи бyдит мужа:
— Bставай, тaм кто-то в дoме!
Myжик бeрёт биту, идёт на первый этаж. Тишина. Bозвpащается.
— Никогo.
— А почeму ты так дoлго?
— Провeрял… вдруг это любовник.
— И что?
— Если бы это был любовник — он бы уже убежaл через окно, как в прошлый раз.
3 комментария
20 классов
Когда брат вернулся спустя тридцать лет, сестра встретила его в старом халате
Чёрная машина показалась на деревенской дороге ближе к вечеру. Над алтайскими холмами ещё стояло солнце, из-под колёс поднималась светлая пыль. Люди у домов оборачивались: дорогих машин здесь почти не видели.
Виктор Иванович сидел сзади и смотрел в окно. Дорога, мостик через ручей, одноэтажная школа казались меньше, чем в памяти. Только гора за деревней осталась прежней. На её каменистом склоне когда-то они с сестрой впервые увидели дикого манула.
— Сергей, здесь потише, — попросил Виктор.
Водитель сбросил скорость. За поворотом показались старый колодец и дом с резными наличниками. Крыша теперь была железной, забор стоял ровнее, но Виктор узнал дом сразу.
Тридцать лет он сюда не приезжал.
В двадцать два года Виктор уехал окончательно. Устроился в областном центре, потом перебрался в столицу. Работал много, учился договариваться, поднимался по службе: начальник управления, директор департамента, заместитель министра. Появились квартира в центре, загородный дом, водитель и расписание, в котором почти не было свободных дней.
Жена управляла сетью салонов. Дочь училась за границей, сын жил в Москве и занимался программированием. На юбилеях Виктору говорили, что он сделал себя сам. Он благодарил и улыбался уверенно, хотя всё чаще чувствовал усталость.
Когда умерла мать, он отправил сестре деньги и большой венок. Лично приехать обещал, но на день похорон назначили важное совещание. Секретарь выяснила, что перенести его невозможно. Виктор позвонил, сказал несколько правильных слов и после разговора долго сидел перед выключенным экраном телефона.
С тех пор прошло семь лет. Он несколько раз просил водителя прикинуть дорогу в деревню. Каждый раз находилось срочное дело. Теперь он приехал без предупреждения.
Водитель открыл дверцу. Виктор стоял возле калитки и пытался представить встречу: обрадуется ли сестра, спросит ли, где он пропадал, захочет ли вообще с ним разговаривать.
Калитка открылась раньше, чем он успел сделать шаг.
— Ну здравствуй, Витька. Чего у машины стоишь?
Анна вышла во двор в старом цветастом халате и резиновых сапогах. На плечах у неё был серый платок, руки пахли землёй: она полола грядки. Виктор помнил её молодой, с длинной тёмной косой. Теперь перед ним стояла седая женщина с усталым лицом, крепкими ладонями и тем же внимательным взглядом.
Ей исполнилось шестьдесят два. Последний раз он видел её тридцатидвухлетней.
— Здравствуй, Аня, — произнёс он.
Она подошла и обняла его первой. Виктор осторожно положил руки ей на спину. Сестра была тёплая, пахла свежескошенной травой, печным дымом и хозяйственным мылом. На мгновение ему показалось, что так же пахла мама, когда он, маленький, забегал домой с улицы.
— Проходи, — сказала Анна. — Картошка уже сварилась. Я как знала, что гости будут.
В доме пахло травами. На окнах висели белые занавески, возле печи сушилась мята, на подоконнике краснела герань. Виктор провёл ладонью по деревянному косяку и нащупал старую зарубку. Отец отмечал здесь, как росли дети.
— Ты всё сохранила, — тихо сказал он.
— Что смогла. Крышу мальчишки перекрыли, окна поменяли. А косяк трогать не позволила. Видишь, какой ты был тощий?
Рядом с зарубками сохранились буквы “В” и “А”. Виктор вспомнил, как в детстве пытался подрисовать себе несколько сантиметров, а Анна сердилась.
На стене висели фотографии. Анна с мужем, двое её сыновей, внуки у новогодней ёлки, мать с корзиной яблок. Среди них стоял в рамке выпускной снимок Виктора: молодой, вихрастый, в пиджаке с широкими плечами.
— Мамина фотография, — объяснила Анна, заметив его взгляд. — Она каждый раз пыль с неё вытирала. Я потом так и оставила.
Он хотел спросить, часто ли мать о нём говорила, но побоялся услышать ответ.
За ужином сестра поставила картошку с укропом, грибы, огурцы, домашний хлеб и сметану. Виктор давно не ел с таким аппетитом. Анна рассказывала деревенские новости, и он удивлялся, сколько знакомых фамилий успел забыть.
— А Коля? — спросил наконец Виктор. — Как он?
Анна опустила глаза на чашку.
— Одиннадцатый год без него. С сердцем плохо стало. С работы вернулся, прилёг, утром уже не проснулся.
— Аня, прости, я ведь даже тогда не позвонил.
— Знаю. Ты тогда, кажется, в командировке был.
Он промолчал. Ему стало мучительно ясно, сколько раз она ждала от него самого обычного звонка.
— Сыновья помогают? — спросил он.
— Помогают. Старший на лесовозе работает, младший в райцентре машины чинит. На выходные приезжают с семьями, здесь такой гвалт стоит, что я к вечеру устаю. Зато в понедельник тишина по всем углам, прямо не по себе.
Анна улыбнулась, вспоминая внуков. Потом спросила о его детях, жене, здоровье. Виктор перечислил всё привычным деловым тоном. О своём самочувствии сказал, что всё нормально, хотя в кармане лежали таблетки от давления.
— Живёшь-то как, Витя? — спросила сестра, когда он замолчал.
— Хорошо. Работа есть, всё устроено.
— Я про тебя спрашиваю. Ты сам-то рад своей жизни?
Виктор потянулся за чашкой. В городе с ним обсуждали назначения, планы, деньги. Дома спрашивали, когда вернётся и какие бумаги нужно подписать. На этот простой вопрос быстрого ответа у него не нашлось.
— Устаю, конечно, — сказал он. — Кто сейчас не устаёт?
— Это верно, — согласилась Анна и принялась убирать тарелки.
Её спокойствие задевало сильнее упрёков. Виктор привёз сестре дорогие часы и уже представлял, как она удивится подарку. Коробка лежала в портфеле.
Когда Анна вернулась, он достал её и протянул сестре.
— Это тебе. С днём рождения, пусть и с опозданием.
Она открыла коробку, погладила пальцем циферблат.
— Красивые. Только у меня на кухне часы есть, а на руке я всё равно ничего не ношу. Спасибо, Витя. Уберу, чтобы внуки не разбили.
Виктор с трудом удержался от обиды. Он привык к шумной благодарности. Анна сказала “спасибо” с обычной добротой и убрала подарок в шкаф.
К вечеру жара спала. Сестра вышла на крыльцо и посмотрела на каменистый склон за огородами.
— Пойдём, покажу кое-что. Только тихо.
Они дошли до края деревни. Отсюда виднелись луга, тёмные кусты и невысокие скалы, нагретые за день солнцем. Анна остановилась, приложила палец к губам и указала на один из валунов.
Сначала Виктор ничего не увидел. Потом среди камней шевельнулась округлая пушистая голова с маленькими ушами. На уступе сидел манул. Коренастый, с густой серо-песочной шерстью и тяжёлым хвостом, он внимательно смотрел вниз, сохраняя безопасное расстояние от людей. Спустя минуту дикий кот спрыгнул за камень и исчез так бесшумно, словно его там никогда не было.
— Настоящий, — удивился Виктор. — Я думал, их здесь уже не осталось.
— Остались. Редко показываются. Я внукам говорю: увидели — стойте подальше, собак не подпускайте. Он дикий, ему покой нужен.
— Помнишь, мама нам такого показывала?
— Помню. Мы тогда ещё спорили, кот это или маленький медведь. Мама смеялась до слёз.
Они засмеялись. Виктор вспомнил мать в синем платке: она стояла возле ограды, звала их смотреть на чудного зверя и смеялась над их догадками. Воспоминание оказалось таким ясным, что у него перехватило горло.
— Мама до последних лет сюда ходила, — сказала Анна. — Сядет на камень и смотрит. Если увидит манула, потом целый день рассказывает. Она говорила, что у всякой живности свой дом и своя дорога к нему.
— Аня, ты на меня сердишься?
Сестра постояла молча, выбирая слова.
— Сердилась, Вить. Особенно когда мама болела. Она каждый вечер спрашивала, звонил ли ты. Я отвечала, что звонил, даже когда телефон молчал. Уставала от этого вранья. Потом перестала врать.
— Я деньги присылал. На лекарства, на больницу...
— Присылал, я помню. Лекарства покупали хорошие. Спасибо тебе за них.
Он смотрел на Анну и ждал, когда она наконец выскажет всё, что накопилось за эти годы.
— Когда маме совсем плохо стало, она просила поставить кровать ближе к окну, откуда калитку видно. Мне сначала казалось, ей там светлее. А потом она спросила, успеешь ли ты приехать.
— Ты сказала ей что?
— Что постараешься. Что у тебя много работы. Это она и сама знала.
Виктор сжал ладони. Он помнил тот звонок. На столе лежала папка с пометкой “Срочно”, помощница ждала подписи, а сестра говорила, что мать почти не встаёт. Он ответил: “Как закончу с бюджетом, сразу выеду”. Через четыре дня стало поздно.
— Я должен был приехать, — выговорил он.
— Должен был, — согласилась Анна. — Мне тогда очень хотелось, чтобы ты хоть один раз сам увидел, как мама тебя ждёт.
— А сейчас?
— Сейчас я рада, что ты всё-таки доехал.
Она поднялась первой, поправила платок и протянула руку, помогая брату встать. С камней тянуло прохладой. Где-то внизу лаяла собака, а над горой медленно загоралась первая звезда.
Ночью Виктор не спал. В сенях стучали часы, телефон вспыхивал новыми сообщениями: помощник присылал расписание, жена спрашивала, когда он вернётся, коллега ждал согласования. Виктор ответил коротко и выключил звук.
В шкафу, собранном отцом, нашлась деревянная шкатулка. Виктор открыл её и увидел перевязанную ниткой стопку открыток. Все от него: поздравление к Восьмому марта, несколько слов к Новому году, открытка из санатория. Последняя была отправлена девятнадцать лет назад.
Мать хранила даже эти короткие строчки, написанные на бегу. Виктор помнил, как отправлял одну открытку прямо с вокзала. Тогда он был уверен, что ещё успеет сказать всё важное.
Утром его разбудил детский смех. Во дворе остановилась потрёпанная легковушка, из неё высыпали двое мальчишек и девочка. Старший сын Анны привёз детей, а сам принялся чинить покосившуюся дверцу сарая. Внуки окружили бабушку, стали рассказывать наперебой про щенка, потерянный мяч и школьный поход.
Анна распоряжалась завтраком, ворчала, что они опять приехали без сменной обуви, и незаметно подкладывала им оладьи. Когда самый младший мальчик полез к ней на колени, она обняла его одной рукой, другой поправляя скатерть.
Виктор наблюдал со стороны. Дочь говорила с ним чаще по видеосвязи, сын обычно звонил, когда нужна была помощь. Он любил обоих и многое им дал. Теперь ему захотелось вспомнить, когда они в последний раз сидели вместе за завтраком.
— Дядя Витя, а это правда, что у тебя машина сама двери открывает? — спросил старший внук.
— Водитель открывает, — ответил Виктор, и все засмеялись.
Мальчик рассказал, что вчера видел манула, но бабушка запретила к нему приближаться. И пообещал нарисовать зверя “московскому дяде”, если тот когда-нибудь снова приедет.
После завтрака Виктор вышел к машине. Водитель уже положил портфель в багажник и проверял телефон. Анна подошла с пакетом пирожков и банкой малинового варенья.
— Возьми в дорогу. Поешь нормально, а то весь вчерашний день, наверное, на кофе сидел.
Он взял пакет и посмотрел на сестру. На её халате не хватало одной пуговицы. На запястье белел старый шрам. Она заметила его взгляд и улыбнулась:
— Чего уставился? Старая стала. Ты тоже, между прочим, уже не жених.
— Аня, — сказал Виктор. — Я не знаю, как попросить у тебя прощения.
— Скажи своими словами.
— Я оставил тебя одну со всем. С маминой болезнью, с похоронами. Даже про Колю не спросил. Я каждый раз думал, что заеду потом, когда освобожусь. И так тридцать лет прошло.
Анна долго смотрела на него. Потом взяла за руку, словно проверяла, настоящий ли он приехал.
— Мне было тяжело, Вить. Я тогда и ругалась на тебя, и плакала. Мама перед смертью попросила, чтобы я тебе не делала больно. Она тебя любила. А я всё думала, как ты там живёшь, если даже сюда дорогу найти некогда.
Виктор опустил голову и заплакал. Перед ним стояла сестра в старом халате, а он плакал так, как не плакал с детства. Анна прижала его к себе и погладила по спине, как делала после его школьных драк.
— Прости, — повторил он.
— Я услышала. Только больше не пропадай. Мне твои подарки ни к чему, если тебя самого по тридцать лет ждать приходится.
Он кивнул, вытер лицо и вдруг достал телефон. Открыл календарь, нашёл следующую субботу и позвонил помощнику.
— Перенеси встречу с утра. Да, именно эту. И воскресенье тоже освободи. У меня семейные дела.
Анна недоверчиво прищурилась.
— Ты чего задумал?
— В следующую субботу приеду. Сам за рулём. Если разрешишь, крышу у сарая помогу починить.
— С крышей тебя близко не подпущу, — фыркнула она. — Ты у нас даже табуретку ровно сколотить не умел. А приехать приезжай. Мальчишки рады будут.
Виктор засмеялся сквозь слёзы. Они ещё раз обнялись, и он сел в машину.
Дорога шла между холмами. На камнях, где вечером сидел манул, теперь было пусто. Виктор вспомнил мать, которая брала их с Анной за руки и учила смотреть внимательно, чтобы не пропускать ничего хорошего.
Телефон завибрировал. Пришло сообщение от дочери: “Пап, привет. Ты как?” Обычно Виктор отвечал одним словом и обещал перезвонить. Теперь он набрал её номер.
— Привет, солнышко. Расскажи, как у тебя дела. У меня есть время.
Машина набирала скорость. Позади оставались дом, сестра и дорожка к горе. В календаре Виктора уже стояли две свободные даты. Ему хотелось, чтобы следующая неделя прошла быстрее.
А в голове всё ещё звучал сестрин голос: “Вить, ты сам-то рад своей жизни?”
Как думаете, можно ли вернуть близость с родным человеком после тридцати лет молчания? И сумели бы вы простить брата на месте Анны? Поделитесь в комментариях.
3 комментария
32 класса
— Мам, аппарат сними. В больнице потеряешь, я тебе второй не куплю.
Женщина уже сидела в прихожей в пальто. Сын держал пакет с её вещами и подставил ладонь. Она сняла слуховой аппарат, положила ему в руку. Всё это молча, будто ключи от квартиры оставила.
Я присела рядом, спросила, удобно ли ей будет спуститься с нами до машины. Она улыбнулась и кивнула. А когда я встала, так и осталась сидеть.
— Вы меня услышали? — спрашиваю.
Она смотрит мне на губы. Сын из-за моей спины погромче:
— Мам, вставай! Ирина говорит, пора!
Вот тут я разозлилась. Минуту назад мы с ней нормально разговаривали. Я тихо спросила, где документы, она так же тихо ответила: в синем кармане, за проездным. А теперь на всю прихожую кричим.
— Верните ей аппарат, пожалуйста.
— Вам легко сказать. Отцу в больнице зубы вместе с салфеткой выкинули. Извините, сказали. А платил кто?
И я его поняла. Правда поняла. Но спорим мы с ним вдвоём, а женщина сидит в шапке, с сумкой на коленях, и по нашим лицам пытается угадать, что мы там за неё решили.
Я достала из кармана ручку. На обороте старого чека написала крупно: «Аппарат хотите взять с собой?»
Она прочитала, посмотрела на сына и протянула руку. Он отдал. Пока мама надевала аппарат, сходил за футляром, наклеил на крышку кусок пластыря, подписал фамилию и свой телефон. Положил ей в синий карман, за проездной.
У машины она вдруг тронула меня за рукав:
— Ирочка, а что вы там первым делом у меня спросили, когда я кивнула?
— Сможете ли пешком спуститься.
— А я думала, вы спрашиваете, закрыла ли я газ.
Сын как раз подошёл с пакетом. Услышал и полез за ключами.
— Ты чего? — спросила она.
— Газ проверю.
— Саш, яичницу утром ты жарил. Вот ты мне и скажи, выключил или нет.
Он постоял секунду и побежал наверх. Мама проводила его глазами:
— Теперь и сам кивает, когда не знает.
3 комментария
28 классов
Приехала к маме на юбилей, а за праздничным столом сидит моя картонная копия в полный рост! Причём перед ней стоит тарелка с салатом, налит компот и даже кусок торта положили. Я сначала подумала, что попала в какую-то ненормальную семью!
Оказывается, мама заказала в типографии мою фотографию в человеческий рост, вырезала и усадила на стул. Говорит: «Ты вечно занята, вот я и решила, пусть хотя бы такая дочь на празднике посидит!»
Я чуть не задохнулась от возмущения! А мама ещё и нарядила картонную меня в старый цветастый кардиган. Сидит довольная и говорит: «Посмотри, какая хорошая дочь! Не опаздывает, не спорит, на телефон не отвлекается».
Я уже собиралась уезжать, но тут заметила, что рядом с моей копией сидит картонный брат! А возле окна стоит ещё и фотография нашей тёти в полный рост, с которой мама вообще полгода не разговаривает.
Спрашиваю, что это за выставка родственников. А мама вдруг расплакалась: «Я вас всех собираю, собираю, а вы постоянно заняты. Вот и решила хоть раз посидеть за столом со всей семьёй».
Мне стало так стыдно, что я даже обняла её. Ведь действительно редко приезжаем, всё работа да заботы.
Но тут в комнату заходит соседка с телефоном и говорит: «Валентина Петровна, я уже фотографии вашей семейной встречи в общий чат отправила!»
Открываю телефон, а там моя картонная копия сидит за столом, и подпись: «Дети совсем мать забыли, приходится самой гостей делать».
Я аж села! Мама говорит, что это просто шутка, а соседка добавляет: «Зато теперь все узнают, как вы о матери заботитесь».
В итоге половина родственников уже звонит мне с нравоучениями. А мама просит не обижаться и предлагает забрать картонную себя домой, раз всё равно деньги потрачены.
Вот скажите, это я слишком остро реагирую или мама действительно перегнула палку? Вы бы посмеялись над таким сюрпризом или обиделись?
8 комментариев
40 классов
- СПАСИБО, ЧТО КОРМИЛА, А КВАРТИРУ НА НЕЁ ДАДУТ МНЕ, - УСМЕХНУЛАСЬ ДОЧЬ. ОНА НЕ ЗНАЛА, ЧТО ОПЕКУН У ВНУЧКИ БАБУШКА
Алла Голикова приехала к матери в самый сенокос, в июле, на попутке из райцентра. Девять лет её в Заречье не видели. Девять лет, милые мои! Я в тот вечер сидела у Тамары Ильиничны на крыльце с тонометром: у неё в жару давление скакало. Рядом на лавке, как всегда по вечерам, сидела соседка Шура Ломова.
Алла вошла в калитку в белых брючках, с пакетом из городского магазина. Загорелая, красивая, совсем не похожая на ту худенькую девчонку, какой я её помнила.
- Здравствуй, мам. - Поставила пакет на ступеньку. - А Дашка где?
- На покосе, - сказала Тамара. Манжета была у неё на руке, и я почувствовала, как рука под ней напряглась, будто каменная стала. - Грабли свои там оставила, вернулась за ними. Скоро придёт.
Алла присела на перила и заговорила быстро-быстро, как по-заученному. Барак, где она в области жила, идёт под снос. Осенью расселяют. Одинокой дают однокомнатную, а с ребёнком двухкомнатную. Значит, Дашу надо до сентября к ней прописать.
- Я её заберу, мам. Ей пятнадцать, пора в город. Там школы, училища, а тут что? Сено да коровы.
Тамара стянула с руки манжету, хоть я ещё и не досчитала.
- Девять лет ты про неё не вспоминала, - сказала она. - А тут вспомнила. К квартире.
Алла усмехнулась. Не зло, а как-то устало и нагло сразу.
- Спасибо, что кормила, мам. Честно, спасибо. А квартиру на неё дадут мне. Я мать!
Ох, у меня прямо дыхание перехватило. «Спасибо, что кормила»! Будто про чужую девчонку, которую соседка подержала, пока она в магазин бегала. Шура на лавке громко закашлялась.
Тамара поднялась, ушла в дом и вернулась с листком в прозрачной папке. Я этот листок знала. Когда Даше пришла пора в первый класс, подписать бумаги было некому: Алла уехала ещё весной, полгода не отвечала на письма и не прислала ни рубля. Тамара сама ездила в район, и там оформили опекунство.
- Опекун у неё я, - сказала Тамара. - Без меня ты её никуда не выпишешь. И без неё самой тоже.
Алла посмотрела на бумагу, потом на мать. Взяла пакет со ступеньки и ушла ночевать к подруге на другой конец деревни. Пакет так и не отдала. Что в нём было, я не знаю, а всё думаю: может, гостинец Дашке?
Дашу я знала с пелёнок. Светленькая, упрямая, с отцовским подбородком: отца её в Заречье никто никогда не видел, но подбородок был явно не голиковский. Последние два лета она помогала мне в медпункте: бинты скатывала, пол мыла, в журнал записывала, кто приходил. Руки у неё были ловкие, ни крови, ни йода не боялись. Это я ей сказала, что в области есть медицинское училище и туда берут после девятого класса. Сказала просто так, похвалить. А она запомнила.
Тамара после смерти мужа тянула всё одна: огород, корова, теперь вот внучка. Крепкая была, но давление скакало, и колени к вечеру распухали. Дашу она любила без нежностей, как у нас в деревне любят: не целовала, не хвалила, а последний кусок всегда ей клала. Сено каждый июль они косили вдвоём. Дед Голиков ещё сделал Даше маленькие грабельки по росту, когда ей было семь. Она давно из них выросла, а ворошить всё равно ходила только ими.
На другой день Даша прибежала ко мне в медпункт с утра, хотя на покосе её ждали.
- Валентина Семёновна, мама правда меня заберёт?
- А ты сама-то хочешь?
Она села на кушетку и долго смотрела в окно.
- Я её девять лет ждала. Каждый Новый год… Бабушка не знает, а я письма ей писала и в комоде прятала. Отправлять-то было некуда. - Помолчала. - А ещё я в училище хочу. На медсестру. Вы же говорили, там общежитие.
- Говорила.
- А бабушка меня бумажкой держит!
Сердце у меня так и зашлось. Письма в комоде… Девять лет, каждый Новый год! А ведь по ней и не скажешь. Я тогда подумала, что девчонка неправа: держит её бабушка не бумажкой, а тем, что девять лет поднимала. Но вслух говорить не стала. В пятнадцать лет человек слышит только то, что сам сказал.
Алла пробыла в Заречье неделю. К матери больше не заходила, с Дашей виделась у подруги. Один раз я видела их вдвоём у магазина: Алла что-то рассказывала, руками размахивала, а Даша смеялась. Смеялась так, как при бабушке никогда. И у меня, знаете, на душе так нехорошо стало. Ревность не ревность, обида не обида. Я тогда и сама себе не объяснила.
На четвёртый день Алла зашла ко мне в медпункт. Попросила таблетку от головы, а сама села на табурет у двери и не уходит. Я дала ей таблетку и стакан воды.
- Вы тоже думаете, что я из-за квартиры? - спросила она.
- А из-за чего?
- Из-за квартиры, - сказала она неожиданно спокойно. - И из-за неё тоже. Вы не знаете, как я жила эти годы, Валентина Семёновна. На рынке торговала, по чужим углам мыкалась, с мужиком одним три года промучилась. Куда мне было её везти? В барак, где зимой вода в ведре замерзает? Я думала: вот встану на ноги, тогда… А на ноги так и не встала. А теперь хоть квартира. Своя. Две комнаты. Одна - Дашкина.
- Письма-то почему не писала?
Алла повертела стакан.
- А что писать? Что опять ничего не вышло? Мать бы прочитала и сказала: я так и знала.
И заплакала. Некрасиво, с подвываньем, как в детстве плакала, когда коленки разбивала. Я её помню такой. Ох, Аллочка… Тамара, может, и правда бы так сказала, характер у неё был прямой. Но и Алле было не пятнадцать лет, чтобы девять лет подряд прятаться за материн характер. Говорить я ей этого не стала. Она и сама знала, по-моему.
Уходя, Алла остановилась в дверях и спросила, правда ли Дашка хочет в медучилище. Я сказала, что правда. Алла кивнула: «Ну хоть кто-то в нашей семье выучится». Без зависти сказала. Скорее с удивлением.
Тамара в те дни косила одна. Даша приходила на покос, но к обеду убегала. В четверг прибежала ко мне Шура: Тамара на лугу разогнуться не может! Мы с Шуриным сыном привезли её на мотоцикле с коляской. Ничего страшного, слава Богу, спину прихватило, но три дня лежать пришлось. Даша сидела у её кровати и ревела в три ручья.
- Это я виновата, бабуль!
- Никто не виноват, - сказала Тамара. - Сено само себя не перевернёт, а я старая. Иди, там ещё полряда не сгребено.
И Даша пошла. Со своими маленькими грабельками. Я в окно смотрела, как она идёт по лугу, и у меня слёзы сами текли.
Вечером, когда я пришла поставить Тамаре компресс на спину, она вдруг спросила меня прямо:
- Валя, ты знаешь, чего Дашка хочет? Ты ей ближе, чем я. Тебе она скажет, а мне нет.
Ох, милые мои, как же мне тяжело было ответить. Можно было промолчать, и Тамара, наверное, удержала бы внучку той бумагой. Алла получила бы свою однокомнатную, уехала и забыла. А Даша осталась бы ещё на два года, доучилась бы у нас и, может, всё равно уехала потом. Только уже без матери.
- Знаю, - сказала я. - Она хочет в медучилище. И к маме хочет. И то, и другое сразу, Тамара. Так бывает.
Тамара долго лежала, смотрела в потолок.
- В училище это ты её надоумила?
- Я.
- Ну и правильно, - сказала она. - Руки у неё твои. Не мои.
Через два дня, когда спину отпустило, Тамара съездила в райцентр. Одна, на утреннем автобусе. Вернулась к вечеру и пришла ко мне в медпункт сама. Сказала, что была в опеке и написала заявление. А потом выложила передо мной сберегательную книжку. На Дашино имя.
- Тёлку я весной продала, думала, на крышу. Крыша подождёт. Если у Аллы с ней не заладится, пусть у Дашки свои будут. На общежитие, на дорогу. Чтоб не просила ни у кого.
Я на эту книжку смотрю, а слова сказать не могу. Только обняла её, и стоим обе, носами шмыгаем, две глупые бабы.
Алле она сказала коротко, в тот же вечер, у калитки, при той же Шуре на лавке:
- Забирай. Прописывай. Только учиться она будет, где сама захочет. А книжку я ей в руки отдам, не тебе.
Алла стояла и не знала, что ответить. Думаю, она ждала скандала и приготовилась к нему. А мать ей просто уступила.
Уехали они в середине августа, на том же автобусе, с двумя сумками и Дашиным чемоданом. Накануне Даша полночи просидела у бабушки на кровати, а утром перемыла в доме все полы, хоть никто её не просил. Грабельки хотела с собой взять, но Тамара сказала: «Куда ты их в город. Пусть висят, приедешь - пригодятся». Документы в училище Даша подала сама, и её взяли. Тамара на остановку не пошла, попрощалась у калитки. Я потом спросила почему. «На остановке реветь при всех, что ли?» - сказала она.
Двухкомнатную Алле дали в октябре. Жила там Даша недолго. Уже к зиме, как написала мне в письме, перебралась в общежитие училища. Подробностей не объясняла, только одна строчка была: «Мама нормальная, просто мы друг другу привыкли писать, а не жить». Деньги с бабушкиной книжки ей и пригодились.
Каждый июль Даша приезжала на покос, сначала на всё лето, потом на две недели. Медсестрой стала хорошей, это я не понаслышке знаю: раз сама попала в её отделение в областной больнице. Ох, как она надо мной хлопотала! Алла в Заречье так больше и не приехала. Тамара про неё не спрашивала, а Даша не рассказывала.
Маленькие грабельки до сих пор висят у Голиковых в сарае, на том же гвозде. Даша их не выбрасывает. Говорит, некому больше ими ворошить.
А я и сейчас иногда думаю, дорогие мои: промолчи я тогда у Тамариной кровати, было бы у неё ещё два года с внучкой. Два года - это ведь много… А может, Даша бы ей их потом не простила. Не знаю. Сердце до сих пор не на месте.
Скажите честно, правильно ли Тамара сделала, что сама отказалась от опеки и отпустила внучку к матери, которой та понадобилась ради квартиры? Или надо было держаться за бумагу до Дашиного совершеннолетия?
Если вам по душе мои истории - обязательно подписывайтесь. Будем вместе вспоминать, плакать и радоваться.
Огромное вам спасибо за каждый лайк, за комментарий, за то, что остаётесь со мной
2 комментария
30 классов
Сестра потребовала отдать ей половину моей квартиры за старую обиду, о которой я ничего не помнила
Я поставила на стол миску с салатом оливье и вытерла руки о фартук. За столом уже сидели муж Виктор, наша дочь Катя с мужем и младшая сестра Ирина. Обычный семейный ужин в субботу, ничего особенного. Я даже не предполагала, что через полчаса всё пойдёт наперекосяк.
Ирина приехала из Воронежа погостить на выходные. Мы с ней всегда были близки, хотя характеры разные: я спокойная, она — порывистая, эмоциональная. После смерти мамы три года назад Ирина осталась одна в родительской двушке, а я с семьёй живу в Москве, в однушке, которую купили с Виктором ещё до свадьбы.
— Света, я хотела с тобой поговорить, — начала Ирина, когда мы уже ели.
Я подняла глаза. В её голосе прозвучало что-то напряжённое.
— Слушаю.
— Помнишь, когда мама умирала, ты обещала мне помочь?
Я кивнула.
— Конечно. Ты же знаешь, я всегда готова.
— Вот и отлично, — Ирина достала из сумки потрёпанный блокнот в клеточку, знакомый мне с детства. Это была мамина записная книжка, куда она заносила расходы и важные заметки. — Тогда ты не будешь против, если я въеду к вам на время. Мне нужно устроиться в Москве, найти работу. Можно я поживу у вас месяца три-четыре?
Виктор поперхнулся, Катя замерла с вилкой на полпути ко рту. Наша однушка — тридцать два квадрата. Мы с мужем спим в комнате на раскладном диване, Катя с Денисом ночуют на кухне, когда остаются. Втиснуть сюда ещё одного человека надолго физически невозможно.
— Ира, ты же понимаешь, у нас совсем мало места, — осторожно начала я. — Может, лучше снимешь комнату? Мы поможем с деньгами на первое время.
— То есть ты отказываешь мне? — голос Ирины стал жёстким. — После того, что ты сделала двадцать лет назад?
Я растерялась.
— Что я сделала?
— Ты прекрасно помнишь! — Ирина резко открыла блокнот и ткнула пальцем в запись маминым почерком. — Вот, смотри. Мама всё записала. «Светка уехала, не дождалась. Ирочка одна справлялась». Это про тот раз, когда мне было двадцать три и я попала в больницу с аппендицитом. Ты уехала в отпуск, бросила меня, хотя знала, что мне плохо!
Я взяла блокнот дрожащими руками. Мамин почерк, её слова. Но я совершенно не понимала, о чём речь.
— Ира, подожди. Какая больница? Я ничего не помню про твой аппендицит.
— Как удобно! — глаза сестры заблестели. — А мама помнила. И записала. Ты бросила меня тогда, и теперь я прошу совсем немного — пожить у тебя, пока не встану на ноги. Это ведь справедливо, правда?
Виктор нахмурился.
— Погодите. Света, ты действительно не помнишь?
— Нет. Клянусь, я никогда не бросала Иру в больнице.
— Значит, мама врала? — голос Ирины дрогнул. — Или ты просто стираешь из памяти всё неудобное?
Катя тихо заговорила:
— Может, посмотрим запись внимательнее? Какая там дата?
Ирина протянула блокнот. Я вгляделась в строчку: «12 августа 2004. Светка уехала, не дождалась. Ирочка одна справлялась».
Август 2004 года. Я напряглась, вспоминая. Мне было двадцать семь, я действительно собиралась в отпуск с Виктором. Но что-то было не так.
— Ира, а ты точно тогда лежала в больнице?
— Конечно! Меня увезли одиннадцатого августа вечером, операцию сделали двенадцатого утром. А ты уехала, даже не позвонила потом.
Я закрыла глаза, пытаясь восстановить картину. И вдруг вспомнила.
— Постой. Двенадцатого августа я действительно уехала. Но не в отпуск. Я срочно поехала в Тулу, к бабушке. Она упала, сломала руку, её увезли в больницу, и ей некому было помочь. Мама просила меня съездить, потому что сама не могла — у неё была работа. Помнишь?
Ирина нахмурилась.
— Нет. Мама говорила, что ты в отпуск укатила.
— Я вернулась через пять дней и сразу к тебе приехала в больницу. Ты уже выписывалась. Ты правда не помнишь?
На лице Ирины мелькнуло сомнение.
— Я помню, что мне было очень плохо первые дни. Мама приходила, но ты нет.
— Потому что я была в Туле, — я посмотрела на блокнот. — Мама написала «не дождалась» не в смысле, что я бросила тебя. Она имела в виду, что я не дождалась, пока тебе станет лучше, потому что надо было срочно ехать к бабушке.
Сестра молчала. Виктор осторожно забрал у неё блокнот и прочитал запись ещё раз.
— Тут действительно не сказано, что Света бросила тебя, Ира. Просто констатация факта: уехала, не дождалась. Может, твоя мама и не вкладывала в это обвинения?
— Но она потом говорила, — Ирина сжала губы. — Несколько раз при мне вспоминала, как Света меня одну оставила.
Я вздохнула.
— Мама вообще любила драматизировать. Ты же знаешь. Она могла обидеться из-за мелочи и потом годами это припоминать.
Катя тихо добавила:
— Бабушка действительно такая была. Я помню, как она рассказывала, что дедушка её «бросил», когда уехал на заработки. А он просто деньги семье зарабатывал.
Ирина сидела молча, глядя в тарелку. Потом подняла глаза на меня.
— Значит, ты не бросала меня тогда?
— Нет, Ира. Я никогда бы так не поступила.
Она часто задышала, и я увидела, как у неё дрогнули губы.
— Значит, я двадцать лет злилась на тебя зря?
Денис, муж Кати, который до этого молчал, вдруг откашлялся.
— Можно мне кое-что сказать?
Все повернулись к нему.
— Я, конечно, в вашей семье не так давно, но я кое-что заметил. Ирина, вы часто вспоминаете старые обиды. Про то, как Света вас «бросила», как не помогла, как уехала. Вы это говорили и на прошлый Новый год, и весной, когда приезжали.
Ирина покраснела.
— И что с того?
— А то, что каждый раз вы вспоминаете эту историю, когда вам что-то от Светы нужно. Деньги в долг, помощь с ремонтом, теперь вот квартира. Как будто это ваш аргумент: раз она вас тогда подвела, то теперь должна.
Повисла тишина. Ирина побледнела.
— Ты хочешь сказать, что я манипулирую?
— Я хочу сказать, что вы сами поверили в эту историю, потому что вам было удобно. А Света молчала, потому что не хотела ссориться.
Я вздрогнула, потому что это была правда. Я действительно молчала каждый раз, когда Ирина заводила разговор про ту больницу. Мне казалось, что не стоит копаться в прошлом, спорить, доказывать. Проще согласиться, помочь и закрыть тему.
— Денис прав, — тихо сказала Катя. — Мама, ты всегда даёшь тёте Ире то, что она просит, даже когда нам самим трудно.
Ирина медленно закрыла блокнот.
— Я правда так делала?
Я взяла её за руку.
— Ира, я не злюсь. Мы обе запомнили ту историю по-разному, потому что мама не сказала тебе всей правды. Она не объяснила, куда я уехала и зачем. Ты думала одно, я знала другое, и это превратилось в обиду.
— Но я столько лет винила тебя.
Сестра всхлипнула, и я обняла её.
— Забудем. Хорошо?
Она кивнула, утирая слёзы.
— А с квартирой… Прости. Ты права, я не могу требовать, чтобы ты пустила меня жить к себе. Это твоё пространство, твоя семья.
Виктор налил нам чаю.
— Мы правда поможем тебе снять комнату на первое время, Ирина. И с работой поможем. Но просто жить вместе в такой тесноте — это никому не будет комфортно.
Она вытерла лицо салфеткой.
— Я понимаю. Спасибо, что не выгнали меня после такого разговора.
Катя улыбнулась.
— Тётя Ира, вы же семья. Мы всегда поможем. Но без старых обид, договорились?
Ирина посмотрела на меня.
— Договорились.
Мы доели ужин в молчании, но оно было уже другим — не напряжённым, а просто усталым. Когда все разошлись, я осталась на кухне одна, держа в руках мамин блокнот. Одна фраза, недосказанная двадцать лет назад, превратилась в стену между нами. И только сейчас эта стена рухнула.
Я подумала о том, сколько ещё таких недосказанностей живёт в семьях, копится годами и отравляет отношения. И о том, что родство — это не повод требовать, а причина беречь.
Ваша Альбина Духватаева
5 комментариев
15 классов
«БАБУШКА ОТДАЛА ВНУКУ НА СВАДЬБУ ДЕНЬГИ, КОТОРЫЕ КОПИЛА СЕБЕ НА ПОХОРОНЫ. А ВНУК НА СВАДЬБУ ЕЁ НЕ ПОЗВАЛ»
В конце сентября наш приход собрал паломническую поездку в Дивеево, на два дня, и я впервые решилась поехать. Ехали мы ночным автобусом, а жить нас поселили в гостинице при монастыре, по четыре человека в номере. Со мной оказались две сестры из города и маленькая сухонькая старушка в тёмной кофте, Клавдия Игнатьевна Зуева, из села Ключи, что от нас километрах в сорока. Ей было семьдесят восемь лет. Ходила она с палочкой, но на все службы вставала раньше всех.
Ночью я проснулась оттого, что Клавдия Игнатьевна плачет. Плакала она тихо, в подушку, чтобы никого не разбудить. Я подошла, села к ней на кровать и спросила, не плохо ли ей. Она ответила, что здоровье у неё ничего, это душа болит. И, видно, оттого что ночь и я чужой человек, которого она больше никогда не увидит, рассказала мне всё.
Пятнадцать лет Клавдия Игнатьевна откладывала деньги себе на похороны. Понемногу, с каждой пенсии, на вклад в сберегательном банке, чтобы, как она говорила, никого не обременять, когда придёт срок. Сын её умер пять лет назад, и из родных у неё остался только внук Артём, двадцати семи лет, который живёт в Самаре. Каждое лето, пока он был маленький, Артём жил у неё в Ключах, и она любила его больше всех на свете.
Весной Артём приехал к ней, впервые за два года, и сказал, что в августе женится. Что невеста хорошая, из приличной семьи, что свадьбу хотят сделать красивую, но денег не хватает, а кредит брать страшно. Он ничего не просил, просто рассказывал. А Клавдия Игнатьевна на следующий же день поехала в город, закрыла свой вклад, потеряв на этом проценты, и отдала внуку все сто пятьдесят тысяч. Сказала, что похоронят её и так, а свадьба у внука одна.
Артём обнял её, обещал, что она будет на свадьбе самым главным гостем. Уехал, и всё лето писал ей редко и коротко, что подготовка, что занят. Клавдия Игнатьевна сшила себе к свадьбе новое платье, тёмно-вишнёвое, с белым воротничком, и ждала, когда внук напишет, в какой день за ней приехать. А в конце августа внучатая племянница показала ей на своём смартфоне фотографии со свадьбы Артёма, выложенные в интернете.
Свадьба уже прошла. На фотографиях был красивый ресторан, сорок гостей, молодые в белом, мать Артёма, Ирина, в нарядном платье рядом с новым мужем. А Клавдии Игнатьевны там не было, потому что её никто не позвал. Ни сам Артём, ни его мать не написали ей ни слова. Клавдия Игнатьевна сказала, что смотрела на эти фотографии долго, а потом убрала своё вишнёвое платье в шкаф и больше его не доставала.
— Не деньги жалко, — сказала она. — Деньги пусть. Обидно, что я им не нужна. Даже посмотреть на него, на жениха моего маленького.
Я спросила, говорила ли она с внуком об этом. Клавдия Игнатьевна покачала головой. Сказала, что гордость не позволяет, а ещё стыдно. Будто она напоминает ему о деньгах и требует их назад. И что поехала она сюда, в Дивеево, не жаловаться, а молиться за внука и его молодую жену, чтобы жили хорошо, потому что зла она на них не держит.
Утром мы стояли с ней на службе рядом, а потом вместе шли по Канавке, и я думала, что сказать этой женщине. Советовать я не люблю, тем более чужим людям. Но на обратном пути, в автобусе, я всё-таки сказала ей, что молчание иногда хуже любого упрёка. Что, может быть, внук и не знает, как она ждала. И что написать ему не стыдно, если писать не о деньгах, а о себе.
Клавдия Игнатьевна долго смотрела в дорогу и ничего не отвечала. А перед Ключами попросила мой номер и сказала, что, может быть, напишет мне, как надумает. Через три дня она прислала мне сообщение крупными буквами, видно, набирала его долго. Писала, что отправила Артёму всего две строчки: «Артёмушка, поздравляю тебя с женитьбой. Видела фотографии, жаль, что меня там не было».
А ещё через неделю Клавдия Игнатьевна написала снова и попросила приехать к ней в субботу. Сказала, что у неё будут гости и что ей одной будет страшно. Я поехала на рейсовом автобусе и успела к обеду. В доме пахло курицей, запечённой в печи с картошкой, на столе стояли соленья, а у стола сидели высокий светловолосый парень и тоненькая девушка с короткой стрижкой.
Это были Артём и его жена Полина. Они приехали из Самары на машине, четыреста с лишним километров, сразу после того, как получили бабушкино сообщение. Клавдия Игнатьевна, вся сияющая, в своём вишнёвом платье с белым воротничком, усадила меня рядом с собой. И за обедом Артём сам рассказал, как всё вышло, не поднимая глаз от тарелки.
Свадьбу готовили его мама и родители Полины, сам Артём, по его словам, только платил и подписывал. Он попросил маму позвать бабушку и прислать за ней машину. А мама потом сказала ему, что бабушка ехать отказалась: далеко, ноги больные, не выдержит дороги. Артём поверил, расстроился, но написать бабушке сам не догадался, потому что, как он сказал, было не до того. А когда пришло бабушкино сообщение, он понял, что что-то не так, и спросил у матери прямо.
Ирина призналась, что бабушке ничего не говорила. Что отношения у них со свекровью после смерти мужа были холодные, что ей не хотелось на свадьбе сына видеть рядом с новым мужем мать покойного первого мужа. И что она решила за всех, думая, что старушка и так не поехала бы. Артём, как он сказал, впервые в жизни накричал на мать. А потом сел в машину вместе с Полиной и поехал в Ключи.
— Ба, на свадьбе гуляли твои деньги, — сказал Артём. — Твои. А тебя там не было. Я себе этого не прощу.
Клавдия Игнатьевна погладила его по голове, как маленького, и сказала, что простила его ещё в Дивееве, когда молилась. А потом Полина, тихая девушка, которая весь обед стеснялась, вдруг попросила Клавдию Игнатьевну благословить их. Сказала, что в их семье так принято и что она очень хотела, чтобы на свадьбе их благословила бабушка Артёма, а её не было. Клавдия Игнатьевна сняла с божницы свою старую венчальную икону Казанской Божией Матери, которой когда-то благословляли её саму, и благословила молодых, а я стояла рядом и держала свечку.
Деньги Артём хотел вернуть, привёз их в конверте. Клавдия Игнатьевна конверт не взяла и сказала, что подарок обратно не забирают. Тогда Артём сказал, что в таком случае её похоронами он займётся сам, когда придёт время, и копить на это ей больше не нужно. Клавдия Игнатьевна рассмеялась и ответила, что умирать она теперь не торопится. Сказала, что собирается дождаться правнуков и посмотреть, на кого они будут похожи.
Вечером Полина достала смартфон, включила музыку, и Артём пригласил бабушку на танец. Танцевали они прямо посреди комнаты, медленно, Клавдия Игнатьевна без палочки, держась за плечи внука. Полина снимала их на видео и смеялась. И я подумала, что это, наверное, и был настоящий первый танец на этой свадьбе, хоть и сыгранной без неё два месяца назад.
Теперь у Клавдии Игнатьевны на стене висит большая свадебная фотография, которую ей привезли молодые, а рядом с ней кадр из того видео: она в вишнёвом платье танцует с внуком. Артём пишет ей каждое воскресенье, а летом обещал привезти Полину в Ключи на целый месяц. Ирина, мать Артёма, по словам Клавдии Игнатьевны, тоже прислала ей сообщение, короткое и неловкое, с извинениями. Клавдия Игнатьевна ответила ей, что зла не держит и что у них теперь одна общая радость на двоих.
Дорогие мои девочки.
Никогда не решайте за стариков, поедут ли они и выдержат ли дорогу. Спросите их самих, а ещё лучше спросите и сделайте так, чтобы они смогли приехать. Для пожилого человека быть позванным на свадьбу внука иногда важнее, чем на неё попасть. Не отнимайте у них этого права ради своего удобства.
А бабушкам скажу вот что. Если вам больно и обидно, не молчите месяцами из гордости. Напишите две строчки, не упрекая, а просто рассказав, что у вас на сердце. Очень часто оказывается, что вас не забыли, а за вас просто кто-то решил.
Мира, душевного тепла, взаимной заботы и настоящего человеческого участия каждому вашему дому!
Если эта трогательная история отозвалась в вашем сердце светлой грустью и теплыми воспоминаниями — напишите пару слов в комментариях. Я читаю каждое слово и очень дорожу вашим откликом. Поставьте лайк — это помогает историям находить новых читателей. И поделитесь с теми, кому это сейчас нужно.
Лайки ваши я не считаю — я их чувствую. Каждый. Спасибо, родные.
Подписывайтесь и оставайтесь рядом — впереди много новых историй, тёплых, настоящих и про саму жизнь.
Ваша Вера Павловна
7 комментариев
42 класса
- СПАСИБО, ЧТО КОРМИЛА, А КВАРТИРУ НА НЕЁ ДАДУТ МНЕ, - УСМЕХНУЛАСЬ ДОЧЬ. ОНА НЕ ЗНАЛА, ЧТО ОПЕКУН У ВНУЧКИ БАБУШКА
Алла Голикова приехала к матери в самый сенокос, в июле, на попутке из райцентра. Девять лет её в Заречье не видели. Девять лет, милые мои! Я в тот вечер сидела у Тамары Ильиничны на крыльце с тонометром: у неё в жару давление скакало. Рядом на лавке, как всегда по вечерам, сидела соседка Шура Ломова.
Алла вошла в калитку в белых брючках, с пакетом из городского магазина. Загорелая, красивая, совсем не похожая на ту худенькую девчонку, какой я её помнила.
- Здравствуй, мам. - Поставила пакет на ступеньку. - А Дашка где?
- На покосе, - сказала Тамара. Манжета была у неё на руке, и я почувствовала, как рука под ней напряглась, будто каменная стала. - Грабли свои там оставила, вернулась за ними. Скоро придёт.
Алла присела на перила и заговорила быстро-быстро, как по-заученному. Барак, где она в области жила, идёт под снос. Осенью расселяют. Одинокой дают однокомнатную, а с ребёнком двухкомнатную. Значит, Дашу надо до сентября к ней прописать.
- Я её заберу, мам. Ей пятнадцать, пора в город. Там школы, училища, а тут что? Сено да коровы.
Тамара стянула с руки манжету, хоть я ещё и не досчитала.
- Девять лет ты про неё не вспоминала, - сказала она. - А тут вспомнила. К квартире.
Алла усмехнулась. Не зло, а как-то устало и нагло сразу.
- Спасибо, что кормила, мам. Честно, спасибо. А квартиру на неё дадут мне. Я мать!
Ох, у меня прямо дыхание перехватило. «Спасибо, что кормила»! Будто про чужую девчонку, которую соседка подержала, пока она в магазин бегала. Шура на лавке громко закашлялась.
Тамара поднялась, ушла в дом и вернулась с листком в прозрачной папке. Я этот листок знала. Когда Даше пришла пора в первый класс, подписать бумаги было некому: Алла уехала ещё весной, полгода не отвечала на письма и не прислала ни рубля. Тамара сама ездила в район, и там оформили опекунство.
- Опекун у неё я, - сказала Тамара. - Без меня ты её никуда не выпишешь. И без неё самой тоже.
Алла посмотрела на бумагу, потом на мать. Взяла пакет со ступеньки и ушла ночевать к подруге на другой конец деревни. Пакет так и не отдала. Что в нём было, я не знаю, а всё думаю: может, гостинец Дашке?
Дашу я знала с пелёнок. Светленькая, упрямая, с отцовским подбородком: отца её в Заречье никто никогда не видел, но подбородок был явно не голиковский. Последние два лета она помогала мне в медпункте: бинты скатывала, пол мыла, в журнал записывала, кто приходил. Руки у неё были ловкие, ни крови, ни йода не боялись. Это я ей сказала, что в области есть медицинское училище и туда берут после девятого класса. Сказала просто так, похвалить. А она запомнила.
Тамара после смерти мужа тянула всё одна: огород, корова, теперь вот внучка. Крепкая была, но давление скакало, и колени к вечеру распухали. Дашу она любила без нежностей, как у нас в деревне любят: не целовала, не хвалила, а последний кусок всегда ей клала. Сено каждый июль они косили вдвоём. Дед Голиков ещё сделал Даше маленькие грабельки по росту, когда ей было семь. Она давно из них выросла, а ворошить всё равно ходила только ими.
На другой день Даша прибежала ко мне в медпункт с утра, хотя на покосе её ждали.
- Валентина Семёновна, мама правда меня заберёт?
- А ты сама-то хочешь?
Она села на кушетку и долго смотрела в окно.
- Я её девять лет ждала. Каждый Новый год… Бабушка не знает, а я письма ей писала и в комоде прятала. Отправлять-то было некуда. - Помолчала. - А ещё я в училище хочу. На медсестру. Вы же говорили, там общежитие.
- Говорила.
- А бабушка меня бумажкой держит!
Сердце у меня так и зашлось. Письма в комоде… Девять лет, каждый Новый год! А ведь по ней и не скажешь. Я тогда подумала, что девчонка неправа: держит её бабушка не бумажкой, а тем, что девять лет поднимала. Но вслух говорить не стала. В пятнадцать лет человек слышит только то, что сам сказал.
Алла пробыла в Заречье неделю. К матери больше не заходила, с Дашей виделась у подруги. Один раз я видела их вдвоём у магазина: Алла что-то рассказывала, руками размахивала, а Даша смеялась. Смеялась так, как при бабушке никогда. И у меня, знаете, на душе так нехорошо стало. Ревность не ревность, обида не обида. Я тогда и сама себе не объяснила.
На четвёртый день Алла зашла ко мне в медпункт. Попросила таблетку от головы, а сама села на табурет у двери и не уходит. Я дала ей таблетку и стакан воды.
- Вы тоже думаете, что я из-за квартиры? - спросила она.
- А из-за чего?
- Из-за квартиры, - сказала она неожиданно спокойно. - И из-за неё тоже. Вы не знаете, как я жила эти годы, Валентина Семёновна. На рынке торговала, по чужим углам мыкалась, с мужиком одним три года промучилась. Куда мне было её везти? В барак, где зимой вода в ведре замерзает? Я думала: вот встану на ноги, тогда… А на ноги так и не встала. А теперь хоть квартира. Своя. Две комнаты. Одна - Дашкина.
- Письма-то почему не писала?
Алла повертела стакан.
- А что писать? Что опять ничего не вышло? Мать бы прочитала и сказала: я так и знала.
И заплакала. Некрасиво, с подвываньем, как в детстве плакала, когда коленки разбивала. Я её помню такой. Ох, Аллочка… Тамара, может, и правда бы так сказала, характер у неё был прямой. Но и Алле было не пятнадцать лет, чтобы девять лет подряд прятаться за материн характер. Говорить я ей этого не стала. Она и сама знала, по-моему.
Уходя, Алла остановилась в дверях и спросила, правда ли Дашка хочет в медучилище. Я сказала, что правда. Алла кивнула: «Ну хоть кто-то в нашей семье выучится». Без зависти сказала. Скорее с удивлением.
Тамара в те дни косила одна. Даша приходила на покос, но к обеду убегала. В четверг прибежала ко мне Шура: Тамара на лугу разогнуться не может! Мы с Шуриным сыном привезли её на мотоцикле с коляской. Ничего страшного, слава Богу, спину прихватило, но три дня лежать пришлось. Даша сидела у её кровати и ревела в три ручья.
- Это я виновата, бабуль!
- Никто не виноват, - сказала Тамара. - Сено само себя не перевернёт, а я старая. Иди, там ещё полряда не сгребено.
И Даша пошла. Со своими маленькими грабельками. Я в окно смотрела, как она идёт по лугу, и у меня слёзы сами текли.
Вечером, когда я пришла поставить Тамаре компресс на спину, она вдруг спросила меня прямо:
- Валя, ты знаешь, чего Дашка хочет? Ты ей ближе, чем я. Тебе она скажет, а мне нет.
Ох, милые мои, как же мне тяжело было ответить. Можно было промолчать, и Тамара, наверное, удержала бы внучку той бумагой. Алла получила бы свою однокомнатную, уехала и забыла. А Даша осталась бы ещё на два года, доучилась бы у нас и, может, всё равно уехала потом. Только уже без матери.
- Знаю, - сказала я. - Она хочет в медучилище. И к маме хочет. И то, и другое сразу, Тамара. Так бывает.
Тамара долго лежала, смотрела в потолок.
- В училище это ты её надоумила?
- Я.
- Ну и правильно, - сказала она. - Руки у неё твои. Не мои.
Через два дня, когда спину отпустило, Тамара съездила в райцентр. Одна, на утреннем автобусе. Вернулась к вечеру и пришла ко мне в медпункт сама. Сказала, что была в опеке и написала заявление. А потом выложила передо мной сберегательную книжку. На Дашино имя.
- Тёлку я весной продала, думала, на крышу. Крыша подождёт. Если у Аллы с ней не заладится, пусть у Дашки свои будут. На общежитие, на дорогу. Чтоб не просила ни у кого.
Я на эту книжку смотрю, а слова сказать не могу. Только обняла её, и стоим обе, носами шмыгаем, две глупые бабы.
Алле она сказала коротко, в тот же вечер, у калитки, при той же Шуре на лавке:
- Забирай. Прописывай. Только учиться она будет, где сама захочет. А книжку я ей в руки отдам, не тебе.
Алла стояла и не знала, что ответить. Думаю, она ждала скандала и приготовилась к нему. А мать ей просто уступила.
Уехали они в середине августа, на том же автобусе, с двумя сумками и Дашиным чемоданом. Накануне Даша полночи просидела у бабушки на кровати, а утром перемыла в доме все полы, хоть никто её не просил. Грабельки хотела с собой взять, но Тамара сказала: «Куда ты их в город. Пусть висят, приедешь - пригодятся». Документы в училище Даша подала сама, и её взяли. Тамара на остановку не пошла, попрощалась у калитки. Я потом спросила почему. «На остановке реветь при всех, что ли?» - сказала она.
Двухкомнатную Алле дали в октябре. Жила там Даша недолго. Уже к зиме, как написала мне в письме, перебралась в общежитие училища. Подробностей не объясняла, только одна строчка была: «Мама нормальная, просто мы друг другу привыкли писать, а не жить». Деньги с бабушкиной книжки ей и пригодились.
Каждый июль Даша приезжала на покос, сначала на всё лето, потом на две недели. Медсестрой стала хорошей, это я не понаслышке знаю: раз сама попала в её отделение в областной больнице. Ох, как она надо мной хлопотала! Алла в Заречье так больше и не приехала. Тамара про неё не спрашивала, а Даша не рассказывала.
Маленькие грабельки до сих пор висят у Голиковых в сарае, на том же гвозде. Даша их не выбрасывает. Говорит, некому больше ими ворошить.
А я и сейчас иногда думаю, дорогие мои: промолчи я тогда у Тамариной кровати, было бы у неё ещё два года с внучкой. Два года - это ведь много… А может, Даша бы ей их потом не простила. Не знаю. Сердце до сих пор не на месте.
Скажите честно, правильно ли Тамара сделала, что сама отказалась от опеки и отпустила внучку к матери, которой та понадобилась ради квартиры? Или надо было держаться за бумагу до Дашиного совершеннолетия?
4 комментария
36 классов
Подруга пригласила нас на новоселье, а праздничный стол накрыла прямо в подъезде! Причём сама сидела за дверью в новой квартире и выходила к гостям только чай подливать. Я за свои 46 лет такого гостеприимства ещё не встречала!
В субботу приехали к Светке. Она полгода делала ремонт, постоянно рассказывала, какие дорогие обои выбрала и сколько отдала за полы. Мы с мужем купили подарок, торт и поехали поздравлять.
Поднимаемся на пятый этаж, а на лестничной площадке стоит раскладной стол, вокруг пластиковые стулья, на перилах шарики! За столом уже сидят трое наших знакомых с такими лицами, будто их из ресторана выгнали.
Я звоню Светке, она открывает дверь и радостно объявляет: «Проходите к столу! Только в квартиру пока не заходите, ремонт совсем свежий, не хочу ничего испортить».
Я сначала решила, что это шутка. Но Светка совершенно серьёзно вынесла салаты, чайник и одноразовые тарелки. Говорит, в прошлый раз гости испачкали ей диван, поэтому теперь она решила перестраховаться.
Муж мой шепчет: «Может, сразу домой поедем?» А мне Светку жалко. Столько денег вложила, действительно боится за ремонт. Решили остаться.
И тут приезжает её мама с огромным домашним пирогом. Видит нас на лестнице и спрашивает: «А чего вы все здесь сидите?»
Светка объясняет про ремонт. А мама вдруг ставит пирог на стол и говорит: «Доченька, я тебе на этот ремонт половину своих накоплений отдала. И теперь даже посмотреть, как ты живёшь, нельзя?»
Повисла такая тишина, что было слышно, как соседский лифт едет!
Светка расплакалась. Сказала, что всю жизнь мечтала о красивой квартире, а родственники только и умеют её осуждать. Мы уже начали её успокаивать, но тут из соседней квартиры вышел мужчина в домашних тапочках.
Посмотрел на наш банкет и совершенно спокойно спросил: «А вы теперь каждый праздник здесь отмечать будете? Мне вообще-то домой пройти надо».
И знаете, самое удивительное? Светка обиделась ещё и на него! Заявила, что это всего на один вечер и соседи могли бы войти в положение.
В итоге половина гостей разъехалась, а её мама забрала пирог и ушла. Светка теперь пишет мне, что мы испортили ей новоселье.
Я понимаю, когда человек бережёт новую мебель. Но приглашать гостей и не пускать их в квартиру — это уже что-то невероятное.
А вы бы остались праздновать новоселье в подъезде или сразу развернулись и уехали?
38 комментариев
95 классов
загрузка
Показать ещёДополнительная колонка
О группе
Каждый день только свежие и оригинальные новости, юмор,музыка,статусы,открытки! Спасибо, что Вы с нами!Присоединяйтесь связь с администрацией https://ok.ru/pleykastyse ZIP
doc-0e645b8c-557c-4e5b-9dfc-a596424b281e
- Санкт-Петербург
Показать еще
Скрыть информацию
Правая колонка