Писатель | Медь

– Да даст она мне полмиллиона, о чем тут говорить? – уверенно говорил Сергей.– Райка добрая. И никогда ни в чем мне не отказывала. – А отдавать когда думаешь? – поинтересовалась Жанна. – Пфф… Отдавать, – хохотнул брат. – Да пусть ждет. Полгодика потяну пока. А там скажу, что дело прогорело, вот и все. Рая, выходившая из братовой ванной комнаты, слышала каждое их слово. – М-да… Вот это я сходила в санузел, – усмехнулась она про себя. Стоило ей отлучиться из-за стола на полминутки, брат с невесткой принялись обсуждать, как разведут ее на деньги. И бывает же… Неделю назад Сергей позвонил ей и рассказал про свое дело. – Помещение под точку я уже присмотрел, товар подобрал, – взволнованно говорил брат. – Оставалось внести залог и закупиться. – Ну, поздравляю, – отозвалась Рая. – Да погоди поздравлять… – Сергей вздохнул в трубку. – Мне банк с кредитом голову морочит. Непонятки там какие-то. А деньги мне нужны сейчас. – И сколько? – Полмиллиона, – сухо бросил брат, – не юаней, если что. – Э-э

Жанна Викторовна сказала «доброе утро, Миша» и уже подняла руку, чтобы махнуть. Но Михаил Ершов, Жаннин сосед через забор, глянул на нее и тут же отвернулся к дороге. Он перелил воду из колодезного ведра в свои и пошел к дому. Поднятую руку Жанна Викторовна держала еще несколько секунд, и опустила она ее, только когда заметила, что из окна напротив на нее смотрит Клава Пахомова. Двадцать лет он здоровался с ней первым и всегда спрашивал, не надо ли ей чего. А сейчас что с ним? Она набрала воды, ведро ударилось о край сруба, и вода плеснула ей на калошу. До дома было шагов сорок, и всю дорогу она думала, чем могла его обидеть, но ничего не находила. – Ну и ладно, – подумала Жанна Викторовна,– ну и ладно. Двенадцать лет назад ушел ее муж. Миша стал приходить колоть дрова, и Жанна Викторовна долго не могла привыкнуть, что во дворе стучит топор, а мужниной шапки на гвозде в сенях больше нет… Позапрошлой зимой она слегла с давлением, а тут еще задымила печь. Михаил три дня ходил к ней топит

Экскурсию отменили в половине третьего. У шестиклассников из Камышина сломался автобус под Дубовкой, и учительница по телефону сказала, что звезды подождут. Лада спорить не стала. Звезды ждали миллиарды лет, им не привыкать. Она сдала ключ от звездного зала, купила по дороге батон и кефир и поехала домой, радуясь свободному вечеру посреди недели. В прихожей стояла коляска. Значит, Алиса с Елисейкой еще не гуляли, хотя на дворе ноябрь и темнеет к пяти. Из кабинета Игната, который теперь назывался детской, несся рев. Лада как была, в пальто, бросила пакет на пол и открыла дверь. Елисейка стоял в манеже один. Держался за сетку обеими руками, красный, с прилипшим ко лбу чубчиком, и орал басом, какого у одиннадцатимесячных людей не бывает. Диван Алисы был застелен пледом, ее куртки на крючке не было. – Алиса! – позвала Лада, хотя уже понимала, что звать некого. Никто не ответил. Только Елисейка, увидев живого взрослого, сменил бас на обиженное икание. Ну наконец-то, говорило это икание, я т

Коробку эту я запомнила надолго. Большая, из плотного картона, перетянутая лохматым шпагатом. Жанна Антоновна все крутилась вокруг нее, все лепетала, что вот, наконец-то... А потом мы пошли пить чай. – Танюша, ты только Володе не говори, – попросила свекровь и опустила глаза. – Незачем ему знать. Мужики в этом ничего не понимают, так что… Я только плечами пожала. Мало ли у кого какие причуды. Мужа моего Володю, ее единственного сына, дома неделями не застанешь – он в рейсах, крутит баранку по всей стране, возит то трубы, то плитку. Отоспится, отъестся – и снова в дорогу. Так и живем уж который год. А я на складе работаю. Руки у меня от той работы стали большие, грубые, ногти вечно с зазубринами, никаким кремом их не выправишь. Зато в накладных у меня порядок, комар носа не подточит. Может, потому мне и чужую тайну сдали на хранение. Приняла, расписалась – теперь отвечай. *** За чаем я узнала, что было в коробке. Не прибор даже, а короб с проводами и матерчатыми манжетами, «аппарат для

Дарья была моей крестницей. И получилось так, что она оказалась мне роднее родного сына… Но это я поняла далеко не сразу... В Тальниках я прожила всю жизнь, с самого рождения и до того дня, как ушел мой Коля. Дом наш стоял у речки. Бревна его потемнели от сырости, крыльцо скрипело, но в целом дом был добротный, крепкий. Дарью привезли ко мне совсем малышкой, она еще в школу не ходила. Машина ее родителей перевернулась на мосту одной страшной весной, дорога скользкая была. Я крестной Дашиной была, ну и забрала ее к себе. Коля не возражал. Вырастила ее вместе с Юркой. Они вместе за стол садились, вместе уроки делали. Дарья потом выучилась, уехала в райцентр, замуж вышла, но каждую неделю звонила мне и пару раз в месяц приезжала. Когда Коля ушел, Юрка забрал меня к себе. Я обрадовалась, конечно же, ну а как тут не обрадоваться-то? Чемодан, правда, руки все не доходили разобрать нормально. Так он и стоял у меня под кроватью. Невестка моя, Ирина, поначалу вроде ничего была. Обращалась со мн

Тридцать лет Наталья прожила с Вадимом и была уверена, что выучила мужа от и до. А в ту осень вдруг перестала понимать, кто ложится с ней рядом на продавленный диван в Затверечье. Жили они за старым мостом, в двухэтажке, каких вокруг стояло с десяток, еще с тех времен, когда фабрика давала работягам жилье. Во дворе с утра до вечера стучали доминошники. Наталья работала кассиром в супермаркете у автобусной остановки, отсиживала смены по двенадцать часов. Домой приходила вымотанная. Первым делом стягивала форменную жилетку и косынку, под которую прятала русые волосы. Потом растирала колено – нога после падения ныла на любую перемену погоды, и Наталья прихрамывала, особенно к ночи. Вадим был мужиком коренастым и крепким. Рано поседел, стригся всегда коротко. И всегда у одной мастерицы через двор. Над губой у него была родинка, к которой Наталья за тридцать лет привыкла. Работал он на автобазе, ходил в рубашках навыпуск, ел много и с удовольствием. Хвалил ее борщи и селедку под шубой, а по

Рубашку мужу Татьяна Викторовна купила после смены, и сразу почувствовала себя виноватой перед семейным бюджетом... Рубашка была в мелкую клетку и пятьдесят шестого размера. Юрий тридцать лет носил пятьдесят второй и считал его чем-то вроде группы крови, данной раз и навсегда. До годовщины оставалось десять дней. Все же тридцать два года вместе, и Татьяна решила, что муж заслужил хоть одну вещь, которая на нем застегивается. Покупку полагалось отметить. Татьяна двадцать шесть лет проверяла билеты в брянских троллейбусах и знала в центре все места, где кормят быстро и без обмана. У сквера на Фокина она взяла чебурек с мясом. Откусила на ходу, свернула к кофейне на углу и увидела у входа их «Ниву». Машину она узнала бы из тысячи по наклейке на багажнике, где нарисованный карась показывал всем язык. Сначала Татьяна обрадовалась. Сейчас сядут вдвоем, она похвастается рубашкой, Юра скажет, что пятьдесят шестой ему велик, и оба будут довольны. Потом она посмотрела в окно. Юра сидел за столик

НАЧАЛО До двух часов она пролежала с открытыми глазами, потом встала и от нечего делать стала перебирать свои старые записные книжки, которые у нее все рука не поднималась выбросить. Первая книжка, семьдесят первого года, начиналась с вахты общежития. С семьдесят пятого пошли записи про мужа с его цехом и его рыбаками. Половина этих людей ушли из ее жизни: кто уехал, кто просто перестал звонить. Время от времени на полях встречался крупный, твердый мужнин почерк. Она гладила эти строчки пальцем и тепло улыбалась. Они с Андреем жили, как говорится, душа в душу. Но вот не дождался он ее. Ушел за горизонт один… В одной из книжек ей попалась запись: «Тома – Вязники, д/д, дир.» и номер. Клавдия Семеновна выпрямилась на табуретке. Томка Лаврова. Ее старинная знакомая… С ней они делили комнату в общежитии кулинарного техникума на Студеной горе во Владимире. Томка дымила в форточку и клялась, что у плиты стоять не будет ни за что. После техникума пошла заочно в пединститут, а в восемьдесят тр