Осенний свет в то время стоял над усадьбой сухой, почти осязаемый, словно медовая выдержка на старом стекле. Липа у крыльца мастерской облетала, роняя тихие, истлевшие до жил листы на слежавшуюся за лето стружку. В сарае, где пахло железом, керосином, сухим конским навозом и догорающим утренним кизиловым дымом, было тихо. Только тяжелый рыжий кот, спавший на краю потемневшего верстака рядом с разобранным магнето, изредка поводил ухом, словно ловил далекий, едва слышный стук яблока о траву в нижнем саду.
Иван Савельевич стоял у низкого окна, затянутого паутиной, и не спеша, с той медлительностью, которая дается только людям, прожившим полвека в деревне, набивал трубку самосадом. Пальцы его, сухие, с въевшейся в трещины кожи черной масляной грязью, двигались ловко и привычно. В углу, под стропилами, где в темноте угадывались старые веревки, ржавые косы и рассохшаяся кадушка, что-то глухо зашуршало, и следом раздался тяжелый, недовольный вздох.
— Ты бы ходулю-то приподнял, Савельич… — донеслось из-под обрушившейся кучи старых еловых лестниц. — Придавило, право слово. Не вздохнуть.
Савельевич даже не обернулся. Он чиркнул спичкой о край чугунной тисочной станины. Вспыхнул синеватый огонек, выхватив из полумрака серую щетину на его щеке, глубокую складочку у губ и круглое, блестящее глазное яблоко кота, открывшего один глаз. Второго глаза у кота не было — на его месте белел давний, гладкий шрам.
— Лежи, Вася, — ровно ответил Савельевич, выдувая тонкую сизую струйку в прохладную темноту угла. — Лежи. Лестница — вещь надежная, дурную голову на место сажает. Ты зачем на вышку попёрся? Я тебе что говорил про слеги?
— Да я ж за хомутом… — снова заворочался под лестницами Василий. Слышно было, как затрещала сухая рейка и посыпалась на земляной пол труха. — Думал, там, припрятан. А оно как хряснет…
— Оно всегда хряскает, когда ума нет, — заметил Савельевич.
Он прислонился плечом к дверному косяку. За дверью, на выгоне, солнце грело уже без прежней силы, но сухо и сладко. Пахло вянущей лебедой и дымком от далеких палов. В этом осеннем воздухе всегда жила какая-то особая, нездешняя тоска, какая бывает только в России в конце сентября, когда урожай убран, земля оголилась, и кажется, что впереди — лишь бесконечная, глухая тишина, в которой слышно каждую птицу, пролетающую над стержнем реки.
Вдруг тесовая калитка на выгоне хлопнула с такой силой, что кот на верстаке мгновенно открыл свой единственный глаз и подобрал лапы. По гравиевой дорожке зацокали быстрые, дробные шаги. Через секунду в дверном проеме, заслоняя теплый осенний свет, возникла Татьяна. На ней был ситцевый плат, сбившийся на сторону, с открытой шеи свисали две темные, влажные от пота пряди, а глаза горели тем суматошным, бессмысленным огнем, который всегда нападает на деревенских баб во время внезапной бытовой беды.
В руках она на отлете дергала сломанный электрический чайник — старый, никелированный, со сгоревшей пластмассовой ручкой и обгоревшим, торчащим в сторону шнуром.
— Савельич! — задохнулась она, не переступая порога. — Посмотри ты на него, окаянного! Включила, а он как пыхнет, как зашипит! Синий дым до самого потолка, и вилка в розетке спеклась! Чем я теперь молотильщиков поить буду?! А? Чем поить, я тебя спрашиваю?!
Она опустила чайник на край верстака прямо перед носом у кота. Кот даже не шелохнулся, только медленно опустил тяжелые веки, демонстрируя высочайшее презрение к железной штуковине и к бабе, ее принесшей.
Савельевич молча посмотрел на чайник, потом на Татьяну. На ее виске, у самого края темных волос, билась мелкая, синяя жилка. От нее пахло свежим хлебом, утренним молоком и тем самым быстрым, горячим живым теплом, которое всегда исходило от молодых здоровых женщин, когда они прибегали в мастерскую с какой-нибудь пустяковой просьбой.
— Паленым воняет, — сказал Савельевич, не меняя тона. — Сгорела спираль. И шнур перекалился. … бросать надо.
— Как бросать?! — Татьяна всплеснула руками, и широкие рукава ее кофты взметнулись, точно крылья. — Да ты что, Савельич! Нынче где такой возьмешь? Почини, миленький! Ну накрути там какую проволочку, ты же все можешь! Вон, у тебя тут добра сколько!
Она махнула рукой в сторону полок, где в сумерках пылились старые шестеренки, болты, баночки с солидолом и подшипники.
— Проволочкой, Танюша, только штаны подвязывают, — произнес Савельевич и снова затянулся. — А в электричестве ток идет. Полыхнет твоя изба — и чайку не попьешь.
— Да ты не умничай! — вскрикнула она, и в ее голосе прорвалась настоящая, злобная досада, за которой, впрочем, скрывалась обычная женская беспомощность перед глупой поломкой. — Почини, говорю! Мне через полчаса мужикам с поля воду нести!
Под лестницей в углу опять зашуршало.
— Танюш… — подал голос Василий. — Ты б мне ноги-то освободила… А то затекли совсем.
Татьяна только теперь заметила сапоги, торчавшие из-под обломков, и шапку-ушанку, съехавшую на самый нос Василия.
— Ты чего тут раскинулся, недотепа?! — Накинулась она на него с той готовностью, с какой переключается бабский гнев. — Лежит он! Работать надо, а он под деревяшками прохлаждается! Вставай давай, ишь, разлегся, барин!
— Да придавило же… — виновато пробормотал Вася.
Савельевич вздохнул, выбил трубку о каблук и шагнет к верстаку. Он взял чайник, повернул его в жестких, нечувствительных к теплу пальцах. Запах гари от сгоревшей бакелитовой подставки был резким, въедливым. Он напомнил ему другой запах — далекий, почти забытый. Так пахло в сорок четвертом под Шавлями, когда горел грузовик с амуницией, и в кабине плавилась дерматиновая обшивка сиденья. Тогда тоже стоял сентябрь, сухой и желтый, а над полем летела паутина, путаясь в гусеницах подбитых танков.
Сколько с тех пор прошло? Тридцать лет? Сорок? Время в деревне не измеряется годами, оно течет, как вода в местной речке Рессе — летом высыхает до дна, так что видны все камни и старые коряги, а весной разливается, затопляя луга и принося из верхних сел чужие лодки и смытые жерди.
— Ладно, — сказал Савельевич. — Оставь.
— Сделаешь?! — обрадовалась Татьяна, и лицо ее сразу просветлело, стало мягким, почти красивым той простоватой, деревенской красотой, которая держится на румянце и свежих губах.
— Посмотрю. Если слюда цела — перемотаю. Если нет — выбросишь.
Татьяна порывисто наклонилась, схватила его за сухую, жесткую руку и сжала своими горячими, влажными от работы пальцами.
— Ой, Савельич, золотой ты человек! Я тебе ведро яблок принесу, антоновки, свежей, с нижнего сада!
От ее прикосновения — короткого, невольного — Савельевич на секунду замер. Он почувствовал ее ладони, щекотливый запах мыла и свежего пота, и где-то глубоко под сердцем, в самой той сухой и молчаливой глубине, где давно уже ничего не болело, что-то тихо повернулось. Так поворачивается тяжелый засов в старой, давно не открывавшейся двери.
Он мягко, но твердо высвободил руку.
— Иди, Танюша. Не мешай.
Она выскочила из мастерской так же быстро, как и вбежала. Калитка снова хлопнула, шаги затихли на гравии. В сарае опять установилась тишина, только Вася под лестницей вздохнул еще тяжелее.
Савельевич подошел к углу, взялся за край верхней, самой тяжелой еловой лестницы, легко, одним движением подставил колено и поднял ее.
— Вылезай, горе.
Василий, кряхтя и цепляясь за земляной пол рукавами рваной фуфайки, выполз на свет. Он долго отряхивал штаны, выгребал из-за воротника сухую хвою и мелкие щепки, виновато поглядывая на мастера.
— Ты, Савельич, не сердись… Я же как лучше хотел. Хомут-то для кобылы нужен был, завтра на мельницу ехать…
— На мельницу, — повторил Савельевич, возвращаясь к верстаку. — На чем ехать-то? На кобыле? Да у нее спина сбита еще с Покрова. Чем думаешь?
— Да я мазью… дегтем смазал…
— Дегтем, — Савельевич взял отвертку, с узким, заточенным на точиле жалом. — Иди отсюда, Вася. Наведи порядок у навеса. Сложи дрова, что вчера привезли. Да смотри, сырые вниз не клади, сухие под низ подкладывай.
Василий обрадованно закивал, обрадованный тем, что легкое наказание заменяет долгую ругань, и бочком, бочком выскочил на улицу.
Савельевич остался один.
Он разобрал донышко чайника. Внутри все было черным от сажи. Нихромовая спираль лопнула в двух местах, превратившись в хрупкие, обугленные колечки. Слюдяная пластина, однако, оказалась цела. Савельевич достал из нижнего ящика верстака заветную коробку из-под папирос «Казбек», где у него хранились аккуратно мотанные мотки тонкой проволоки, запасные контакты и всякая мелкая электрическая всячина, собранная за долгие годы.
Он работал молча, без суеты. Пальцы делали свое дело сами: отрезать кусочек спирали, аккуратно закрутить концы плоскогубцами с узкими губами, зачистить контакты наждачной бумагой. Кот Рыжик спрыгнул с верстака, с сухим стуком опустился на земляной пол, прошествовал к дверному проему и уселся там, подставив рыжую спину последним, совсем уже низким лучам солнца.
Солнце уходило за ветряную мельницу на холме. Тень от липы вытянулась через весь двор, накрыла сарай, верстак и руки Савельевича. В сарае стало совсем сумеречно, холодно. От земляного пола потянуло сыростью.
Савельевич собрал чайник, затянул последний винтик на донышке. Постучал ногтем по никелированному боку — чайник отозвался чистым, тонким звоном.
Он вытер руки о ветошь, вышел из сарая и сел на завалинку.
За двором, на лугу за рекой, поднимался туман. Он полз из оврагов, белый, густой, похожий на пролитое молоко, накрывая кусты ивняка и старые ивы. Где-то далеко, за три версты, у переезда, прошел товарный поезд — донесся глухой, разрозненный стук колес и долгий, печальный гудок паровоза, который растворился в сухом осеннем воздухе, так и не встретив отклика.
Савельевич смотрел на этот туман и вспоминал.
Ему было тогда двадцать два года. Это было в том самом году, когда усадьбу барскую только-только отдали под коммуну, а в старом барском доме еще пахло паркетом, сушеными розами и лавандой. Она приехала из города — худенькая, с большими, темно-серыми глазами, в легком, совершенно не здешнем платье из синего ситца в белый горошек. Ее звали Еленой. Она учила деревенских детей грамоте в бывшей людской.
Она пришла к нему в сарай точно так же — вечером, перед самым закатом, держа в руках старый, медный подсвечник с отломанной ножкой.
— Вы можете запаять? — спросила она. Голос у нее был тонкий, немного прерывистый, как у человека, который долго шел пешком и запыхался.
Он тогда стоял у этого же верстака. Молодой, сильный, с густой черной чуприной, падающей на лоб. Он взял подсвечник. Руки у нее были холодные, пальцы тонкие, с длинными, чистыми ногтями. На запястье билась жилка — точно так же, как у Татьяны сегодня, но только та жилка была совсем другая: тихая, едва заметная, словно под кожей перекатывалась маленькая, прозрачная горошина.
— Запаяю, — сказал он тогда.
Он паял подсвечник два дня. Не потому, что работа была сложной — работы там было на десять минут. А потому, что хотел, чтобы она пришла еще раз. И она приходила. Сидела на этом самом ящике из-под снарядов, смотрела, как синий огонек паяльника плавит олово, и рассказывала ему про какие-то далекие города, про море, которое он никогда не видел, про книги, в которых люди любили друг друга так светло и печально, как не любят в деревне, где все проще, грубее и быстрее.
А потом был август. Жаркий, пыльный август двадцать девятого года. Они сидели в нижнем саду, под старыми антоновками. Яблоки падали в траву с тяжелым, глухим звуком — «бух… бух…». Пахло сухой крапивой, нагретой корой и ее волосами — запах был похож на запах сухой вербены. Он поцеловал ее тогда в первый и последний раз — в шею, у самого края синего платья, там, где кожа была совсем белой и прохладной, несмотря на зной.
Она ничего не сказала. Только закрыла глаза, и длинные, сухие ресницы ее дрогнули.
А через неделю за ней приехали. Два человека в кожаных куртках, с револьверами на ремнях. Ее увели по этой самой гравиевой дорожке. Она даже не обернулась. Только синее платье ее мелькало между стволами лип, пока не скрылось за калиткой.
Больше он ее не видел.
Слышал потом через людей, что умерла она где-то под Вологдой, в тифозном бараке, зимой тридцать первого года. Но в это не верилось. В памяти она так и осталась — двадцатилетняя, в синем ситцевом платье, с холодными пальцами и запахом сухой вербены от волос.
Савельевич достал кисет, но набивать трубку не стал. Пальцы замерзли.
Со стороны деревни послышались голоса. Это возвращались с поля молотильщики. Слышен был смех, грубая мужская ругань, звяканье пустых ведер. Из-за угла сарая показалась Татьяна. Она шла быстро, неся в обеих руках по тяжелому деревянному ведру, доверху набитому крупными, желто-зелеными яблоками.
— Савельич! — закричала она еще издали. — Ну что?! Сделал?!
Он встал с завалинки, вынес из полумрака сарая чайник и протянул ей.
— Держи. Ток держит. Но воду доверху не наливай — опять перегорит.
Татьяна поставила ведра на землю, схватила чайник, прижала его к груди, точно ребенка.
— Ой, Савельич! Ну спасибо тебе! Ну угодник! Я ж говорила — золотые у тебя руки!
Она наклонилась к ведру, выбрала самое крупное, спелое яблоко с крапчатым, желтым бочком и протянула ему.
— На вот, поешь! Сладкие, как мед!
Савельевич взял яблоко. Оно было холодным от вечернего воздуха, тяжелым и гладким. Пахло оно крепко, ядрено — той самой настоящей антоновкой, которая висит на ветке до первых заморозков, вбирая в себя всю сухую осеннюю тоску.
— Спасибо, Танюша, — сказал он.
— Да за что спасибо-то! Это тебе спасибо! Ну, я побежала, а то мужики заждались!
Она подхватила ведра и быстро пошла к калитке. На ходу одно яблоко выпало из ведра, покатилось по гравию и остановилось у самых ног Савельевича.
Он не стал его подбирать.
Постоял немного, слушая, как затихают за калиткой ее шаги. Потом повернулся и вошел обратно в сарай.
В сарае было уже совсем темно. Только в окне синел вечерний сумрак. Кот Рыжик снова взобрался на верстак, улегся на старую ветошь и замурчал — тихо, ровно, в такт какому-то своему, кошачьему времени, которому нет дела ни до сгоревших чайников, ни до пропавших женских жизней, ни до этой долгой, безнадежной осени.
Савельевич сел на ящик. Положил яблоко на верстак рядом с тисками. Достал ножик с костяной ручкой, раскрыл его и отрезал тонкий, прозрачный ломтик.
Положил в рот. Вкус был кислый, терпкий, сводящий челюсти, но за этой кислотой сразу шла густая, винная сладость.
Он сосал этот ломтик, смотря в темное окно, за которым окончательно угасал день. За окном не было видно ничего — только черные силуэты липовых ветвей да одна далекая, одинокая звезда, пробившаяся сквозь осеннюю тучу над темным, молчаливым лесом.