Павел Елисеев

В первой главе невестка ушла в грозу за нашей тёлкой босиком. Я догнала её у разлившейся речки. А к утру узнала то, что сын от меня прятал. Я сунула ноги в сапоги и выбежала под дождь простоволосая. Платок я так и не нашла. Двор было не узнать. По нему бежала вода, как по канаве, и несла щепки от поленницы. У плетня я поскользнулась, упала на колени и встала уже мокрая насквозь. За огородом луга больше не было. Была одна вода, серая и рябая от дождя. Она шумела так, что я своего голоса не слышала. — Лена! Лена-а! Никто не отозвался. Только гром ударил где-то над лесом. Дождь сёк по лицу так, что глаз не открыть. Я утёрлась рукавом и пошла прямо в воду. Сначала по щиколотку, потом по колено. В сапоги сразу налило холодной жижи, и ноги стали тяжёлые, как гири. Один сапог засосало в глину. Я дёрнула ногу, и она выскочила из сапога босая. Пришлось нагибаться и шарить руками в ледяной воде, пока не нащупала голенище. Своё добро в беде не бросишь, так меня приучили. Иду, а сама молюсь. Госп

Подойник опрокинут, молоко в соломе, а невестка стоит в белых туфлях по щиколотку в навозе. К обеду я узнала, зачем она к нам приехала. Сын привёз невестку из города. Утром она пошла доить корову в туфлях. Я встала, как всегда, в четыре часа. Сунула ноги в сапоги, протянула руку за подойником, а на гвозде пусто. Дверь в хлев была открыта настежь. Изнутри слышно, как корова переступает и сердито фыркает. Захожу, а на моей скамеечке сидит Лена. Платье на ней голубое, городское, а на ногах белые туфли с каблучком. Под туфлями навоз по самую пряжку. Подойник лежит на боку, молоко ушло в солому. — Ты чего это тут? Лена вскочила. Корова тут же хлестнула её хвостом по щеке. — Я хотела помочь, Варвара Степановна. Вы вчера сказали, что рано встаёте… — Я сказала, чтобы ты под ногами не мешалась. Она покраснела до ушей. Стоит, руки мокрые, и не знает, куда их деть. Я подняла подойник и сполоснула из ведра. Села на скамеечку, ещё тёплую после неё. Корова сразу затихла, свою руку она знает. — В туф

В первой главе деверь Егор приехал с подводой за своей половиной избы. А Митя ещё затемно ушёл на огород. С отцовским плугом. Я побежала прямо через грядки, в галошах на босу ногу. Егор бежал следом, я слышала за спиной, как он тяжело дышит. Бежала и думала только одно: живой бы. Пусть хоть что, хоть изба пополам, хоть вся изба Егору. Только бы живой. Туман лежал над огородом низко, по колено. Из него торчали только рога Зорьки да Митина голова в отцовской кепке. Он пахал. Наш огород, от плетня до самой бани, один. Борозда шла кривая, как змея. В одном месте плуг выскочил из земли и оставил проплешину. Дальше опять тянулась борозда, мелкая и рваная. Зорька шла рывками. Встанет, мотнёт головой и опять пойдёт. Митя кричал на неё тонко и сердито, точь-в-точь как Стёпа кричал на лошадь. — Митя! Стой! Он даже не обернулся. Налёг на ручки всем телом, а ноги в сапогах по щиколотку ушли в землю. У края огорода Зорька вдруг встала как вкопанная. Митя толкнул плуг, и лемех упёрся в камень. Плуг

Мужа схоронила в январе. А в апреле его брат пришёл делить избу. По бумаге он прав, только куда мне с сыном? Деверь пришёл с бумагой из сельсовета. Половина избы — его. Это я теперь так коротко говорю, будто про чужую жизнь. А тогда, в апреле пятьдесят третьего, я и понять ничего не могла. Было раннее утро, понедельник. Я только вынула из печи чугунок с картошкой и поставила на стол. Сын ушёл на конюшню, он там помогал конюху за трудодни. После Стёпы он стал рано вставать. Сам, без меня. Как взрослый мужик. Постучали. Не в окно, как у нас стучат свои, а в дверь. Коротко, два раза, по-казённому. Вошёл Егор, младший брат моего мужа. Шапку не снял, только сдвинул на затылок. Встал у порога и полез за пазуху. — Здорово, Поля. — Здорово. Садись, картошки дам. — Не за картошкой я. Он положил на стол бумажку, сложенную вчетверо, с лиловой печатью. Я вытерла руки о фартук, но брать её не стала. — Справка из сельсовета. Я в этом дворе записан, по книге, значит, половина избы моя. Он помолчал и

В первой главе Клава унесла материнскую квашню и не отдала. А в ночь перед девятинами сама открыла мне дверь, по локоть в тесте. Клава стояла на пороге и молчала. Тесто стекало у неё с пальцев и капало на крыльцо. — Чего пришла? Смеяться? — Не смеяться. Пусти, холодно. Она посторонилась. Я вошла. В избе было дымно, глаза щипало. На шестке остывал каравай, чёрный, как сапог, и плоский, будто на него сели. Рядом на полу лежал чугун, тот самый, что грохнул. Клава его так и не подняла. Квашня стояла на лавке у печи. Значит, из сеней Клава её всё-таки забрала. В квашне лежало серое тесто. Не дышало, не пахло, лежало, как мокрая глина. На печи завозились Клавины мальчишки. Старший выглянул из-за трубы и спрятался. — Мужик где? — На колхозном дворе, сторожит. Ночь его. Я достала из-за пазухи тряпицу и опять сунула назад. Не время было. — Я за квашней, Клава. На один день. — Зачем? — Завтра девятины, пироги ставить надо. Испеку и привезу назад. Клава глянула на квашню, потом на меня. — Бери. Х

Свекровь умерла в среду. А в субботу её квашню унесла золовка, пока я была на ферме. Вместе с квашней ушла и закваска. Я пришла с фермы в сумерках, и руки у меня ещё пахли коровами и пойлом. На крыльце стояла Нинка. Без платка, в одном платьишке, на таком морозе. — Мам, а тётя Клава приходила. — Чего ты на холоде? Иди в избу. Она не пошла, а стояла и тёрла нос рукавом. В избе было зябко. Печь я протопила затемно, а к вечеру всё выстыло. Я скинула платок и по привычке глянула на лавку у печи. Лавка была пустая. Там всю мою жизнь в этом доме стояла квашня. Дубовая, тёмная, с железным обручем. Свекровь говорила, что её мать привезла эту квашню в приданое. Сверху квашню всегда накрывала холщовая тряпица с синей каймой. Тряпица так и висела на своём гвозде. А на лавке остался только круг. Светлый, чистый, а вокруг мучная пыль. Гриша привёз меня в этот дом в сороковом году. В первый же вечер свекровь подвела меня к этой лавке. Сняла тряпицу, дала заглянуть внутрь. Пахло там кисло и тепло, ка

Нюра отшатнулась от окна. — Мам… — Вижу. Мать сняла с гвоздя полотенце и вытерла руки, хотя руки были сухие. Повесила полотенце обратно. Потом велела Ваньке слезать с печи и одеваться. Голос был ровный, будто в школу его собирала. — Слушай меня, Ванька. Ты ничего не знаешь. Никого не видел. Спросят, глазами хлопай, ты малой. Понял? Ванька кивнул. Губы у него были белые. — И ты, Нюрка. Смотри в пол. Им в глаза не гляди. Ночью, пока Нюра спала, шёл снег. Мелкий, сухой, без ветра. Нюра увидела это только сейчас, в глазок: двор был белый, ровный, будто никто по нему не ходил. Ни её следов к погребу, ни Борькиной крови у бани. Ничего. Пришли скоро. Скрипнула калитка, захрустел снег под чужими сапогами, много сапог. Потом в дверь ударили. Не постучали, а ударили, кулаком или прикладом. Вошли трое. Впереди офицер, молодой, в очках, в длинной шинели с меховым воротником. За ним солдат с винтовкой. А последним, сняв шапку у порога, будто в церковь входил, Федька. В руке у него была ушанка со з

В первой главе Степан повёл корову продавать за долг, а мама встала в воротах. В правлении ему сказали: долг уже уплачен. В правление я побежала следом за Степаном. Платок сбился, галоши шлёпали по инею. Зорьку Петька завёл обратно в хлев. Правление у нас на том краю, за оврагом. Тропа туда глиняная, рыжая. После дождя по ней не пройдёшь, чтоб не увязнуть по самые голенища. По дороге я всё гадала, зачем зовут. Может, суд раньше срока назначили. Может, председатель передумал и надбавил ещё. Я шла и смотрела себе под ноги. На эту рыжую глину. Счетовод у нас был новый, из района, с лета работал. Наших баб он ещё и в лицо не всех знал. Он сидел у окна в чёрных нарукавниках. Перед ним лежали счёты и толстая книга. — Садись, Степан. Тут такое дело. Степан не сел. — Говори. — Уплачен твой долг. Весь, до копейки. Тысяча восемьсот рублей, в субботу внесли. Счетовод повернул книгу и ткнул пальцем в строчку. Степан смотрел на неё и не читал. Я видела, что не читает. — Кто внёс? — Женщина. Немоло

Муж терпел мою мать месяц. Потом сказал: или она, или я. А на базаре я узнала, что маме ехать некуда. Мама приехала на неделю. С периной, с иконой и с котом. А через месяц переставила в моей избе все горшки. Я пришла с фермы затемно. Руки гудели, платок пах коровами. Сунулась к полке за крынкой, а крынки нет. На полке стояли чугунки. Крынки выстроились на лавке под окном, все горлышком к стене. Ухват торчал не в своём углу. Даже соль переехала. Я её держала в шкафчике, а теперь она стояла в маминой берестяной солонке, прямо на столе. Мама сидела у печи и чистила картошку. Её кот спал на лавке, на Степановом месте, свернулся калачом и даже ухом не повёл. — Так удобней, Шура. Свет от окна. И до печи два шага. Я ничего не ответила. Одиннадцать лет я ставила эти горшки по-своему. Пришла я в эту избу молодухой в сорок шестом. Свекрови к тому времени уже не было в живых, и учить меня было некому. Сама училась, сама и привыкала, каждый гвоздь тут знала. Мама приехала в первую субботу сентября

В первой главе Настя скрыла от мужа, что его дочь беременна. А на двор МТС муж приехал сам. С Любиными туфлями в руке. На дворе МТС стало тихо. Даже молот в мастерской замолчал. Михаил шёл через двор медленно, тяжело. Туфли он держал за ремешки, как держат пойманную птицу. Чёрные, на пуговке, с маленьким каблуком. Люба увидела их и попятилась. Спиной упёрлась в Настю. Михаил остановился в двух шагах. Лицо у него было серое, как у мертвеца, только желваки ходили. — Признала? Люба молчала. — На стане хватился, не тот лемех взял. Вернулся, а у ворот рыжий мальчишка стоит. Из соседнего села. Свёрток мне суёт. Он тряхнул туфлями. — Бабка, говорит, велела отдать. Греха, говорит, не возьмёт. Пусть девка туфли свои назад забирает. Мужики у мастерской переглянулись. Кто-то кашлянул. Михаил бросил туфли на землю. Медленно, не сводя глаз с дочери, стал вытягивать из штанов ремень. — Иди сюда. Люба вжалась в Настю ещё сильнее. Настя чувствовала спиной, как она дрожит. Настя видела этот ремень. Шир