Мистика,паранормальное (Истории из жизни)

«Тишина старого дома» — мистический таежный рассказ. Эта история приключилась в самом конце восьмидесятых, когда воздух еще был наполнен ветром перемен, а люди искали покоя не в городах, а в дикой, первозданной глуши. Алексей и трое его друзей задумали сплав по сибирской реке, но не вниз, по ленивому течению, а вверх, преодолевая сопротивление воды на моторной лодке. Путь их лежал по руслу речушки, настолько глухой и удаленной от человеческого жилья, что, казалось, сама природа здесь жила по своим, давно забытым законам. Двое из компании, заводилы Сергей и Димон, были тертыми калачами, не раз ходившими в такие походы. А вот Алексей и его лучший друг Ваня — здоровенный, угловатый парень с вечно удивленным взглядом голубых глаз — о суровых таежных путешествиях знали лишь понаслышке, представляя их скорее как романтическое приключение, нежели как испытание на прочность. Около десяти дней они продирались сквозь речные завалы и гнус, пока, наконец, не добрались до места, которое на старой, истрепанной карте было обозначено едва заметной точкой. Это была заброшенная деревенька. От некогда живого поселения остался лишь огромный, почерневший от времени и непогоды дом-пятистенок с покосившимися пристройками. Он стоял на высоком, обрывистом берегу, гордо и мрачно взирая пустыми глазницами окон на реку. Сразу за ним стеной вставала глухая, непроходимая тайга, темная и молчаливая. У самой кромки воды, будто старушка, греющаяся на солнышке, стояла чуть покосившаяся банька — их будущее убежище. А на широкой лужайке перед домом, где решено было разбить лагерь, сиротливо лежали старые бревна. Местами их уже тронула трухлявая гниль, и было видно, что лежат они здесь давно, брошенные какой-то несложившейся хозяйственной затеей. Бывшие жители явно имели на них какие-то виды, да так и не воплотили задуманное в жизнь. Они все ушли, покинули этот дом, этот берег. Когда? Почему? Что заставило их сняться с насиженного места и кануть в неизвестность? Эти вопросы пришли к Алексею и Ване потом, тяжелыми ночными мыслями. А пока же, вчетвером, удобно устроившись на тех самых замшелых бревнах, друзья держали военный совет. Поход давался новичкам тяжело. Алексей и Ваня, честно признавшись, что не рассчитали силы и идти дальше вверх по строптивой реке для них — сущая мука, предложили оставить их здесь, на этом месте. Решено было так и сделать: Сергей и Димон уйдут дальше, к верховьям, а через десять дней, спускаясь обратно, заберут их. Договорились, хлопнули по рукам, и наутро, наскоро попрощавшись, двое опытных товарищей скрылись за излучиной реки. Алексей и Ваня остались вдвоем в этой заброшенной, богом забытой деревеньке. К вечеру первого дня одиночества они всё еще сидели у костра на лужайке. Языки пламени плясали, выхватывая из сгущавшихся сумерек то один, то другой предмет, отбрасывая причудливые, дергающиеся тени. А в сумерках угрюмые, тяжелые очертания мертвого дома разрослись, удвоились на фоне темнеющего, густо-синего неба. Казалось, само строение, впитавшее в себя за долгие годы тишину и пустоту, теперь оживало с наступлением ночи. Сразу пропала всякая охота идти к этому дому за дровами для костра. Дом притих, сделался таинственным и в разгоряченном воображении незадачливых путешественников словно стал обитаемым. Чудилось, что из его черных глазниц за ними кто-то наблюдает. Но в этом мимолетном, липком страхе они, конечно же, друг другу тогда не признались, списав всё на усталость и непривычную глухомань. Для ночлега выбрали старую баньку. Она была маленькой, но крепкой, внутри пахло сухим березовым листом и пеплом. Там, в тесноте, было даже уютно и как-то безопасно. Но завтракать на следующее утро они поднялись наверх, на лужайку, к прогоревшему костру. День пошел своим чередом, в мелких заботах о дровах, воде и нехитрой еде. Но он подходил к концу, и вместе с закатом на них снова, сначала медленно и неумолимо, а потом всё быстрее и стремительнее, стала наваливаться темнота. Она, словно живое существо, забиралась сначала в дальние углы лужайки, затем окутывала дом, выползая из-под его фундамента, а потом уже по-хозяйски, безраздельно завладевала всей поляной. К вечеру Ваня, всегда разговорчивый и шумный, стал совсем молчаливым. На его широком, простодушном лице застыло непонятное выражение тревоги. А с наступлением темноты он и вовсе забрался на скрипучие нары в их скромном убежище, укрылся с головой видавшим виды одеялом и не спускался оттуда до самого рассвета. Алексей, оставшись один у догорающего уголька костра, вспоминал прошедший день и вдруг почувствовал, как его самого изнутри заполняет какая-то щемящая, непонятная тоска. А может, это была смутная, неосознанная тревога? Днем он пробовал сходить в сосновый лес, что манил к себе золотистым, прогретым солнцем светом и, наверняка, рассыпанными под мшистыми кочками грибами. Он прошел по мягкому ковру хвои совсем немного, как вдруг необъяснимое, острое желание вернуться буквально толкнуло его в спину. Захотелось немедленно, сию же секунду, снова оказаться на лужайке, на открытом, освещенном месте. Лес больше не тянул, не манил. Он казался чужим и недружелюбным. Так же прошел и второй день. Ваня сделался совсем угрюмым и замкнутым. Он почти всё время молча проводил у реки с удочкой, но Алексею казалось, что за поплавком друг не следит. Ваня то и дело искоса, словно исподтишка, поглядывал на него, изучая его лицо и поведение, будто пытался найти там ответ на какой-то мучивший его вопрос. Признаться, Алексею и самому было не по себе. Он никак не мог оценить своего внутреннего состояния, поймать за хвост и сформулировать то сосущее чувство, что поселилось под ложечкой и не отпускало. На третий день, желая встряхнуться, доказать что-то самому себе и разогнать наваждение, Алексей решительно собрался на охоту. Закинул легкую тульскую двустволку на плечо, глубоко вдохнул и бодро зашагал в сторону леса, который вставал плотной, почти черной стеной сразу же за заброшенным домом. Едва он углубился в чащу, как его тут же плотным, зудящим облаком окутали полчища противных комаров, нудно звеня над самым ухом. Лес был очень старый, дремучий, весь заваленный умершими, давно состарившимися от времени гигантами, рухнувшими наземь. Их скользкие, замшелые стволы и острые, растопыренные сучья цепляли его за руки, за одежду, хватали за ноги, словно не желали пускать в свою лесную, потаенную обитель. Буквально через сотню метров под ногами противно захлюпала, зачавкала ржавая вода. Сапоги с каждым шагом проваливались всё глубже, а во впадинках, оставляемых подошвами, с бульканьем пузырилась и крутилась черная, дурно пахнущая жижа. Начиналось болото. Оно растекалось во все стороны, окружая его, и от этого вековой лес казался совсем мертвым, будто навеки лишенным жизни. Тишина стояла неимоверная, давящая на перепонки. Только комары да мошкара назойливо липли на потное, разгоряченное лицо. И вдруг он это почувствовал. Ясно, остро, до дрожи в коленях. Именно то, что сковывало его все эти дни необъяснимой тревогой, внезапно обрело форму. Алексей с ужасом осознал, что он здесь не один. За ним кто-то или что-то пристально, неотрывно наблюдает! Но откуда? Кто? Это было лишь острое, животное чувство, но сколько он ни вглядывался до рези в глазах в переплетения ветвей, в темные провалы между стволами, он никого и ничего вокруг не видел. Тишина стояла зловещая, и в этой тишине он спиной ощущал тяжелый, немигающий взгляд. Паника захлестнула его ледяной волной. Парень резко развернулся и, не помня себя, рванул обратно к поляне. Он летел, спотыкаясь о коряги, продираясь сквозь кусты, свалился в какую-то мокрую яму, чертыхнулся, наспех отряхивая налипшую черную грязь, и вскоре выскочил, тяжело дыша, прямо возле старого дома. Сердце колотилось где-то в горле. Он быстро прошел мимо давно погасшего костерка, скатился вниз по скользкой тропинке к баньке и рывком открыл тяжелую дверь. В лицо пахнуло прохладой и пустотой. Вани нигде не было. Пусто, тихо. Не было его видно и на берегу реки. Выскочив наверх, Алексей стал со страхом, бешено вращая глазами, озираться по сторонам. Внутри всё сжалось в тугой ком от подступившего тошнотворного, животного чувства одиночества. Оно наплывало со всех сторон, делая ноги полностью ватными, непослушными, чужими. Ваня исчез, растворился в этом гиблом месте, словно его никогда и не было. — Ва-аня-а-а! — заорал он во всю мощь легких так, что даже сам не понял, что именно он кричит. Это был даже не крик, а вой, полный ужаса. — Ва-анька-а-а! И тут он услышал негромкий, какой-то сдавленный голос друга. Голос доносился откуда-то сверху, с неба. Алексей с огромным трудом разглядел его, запрокинув голову. Ваня сидел почти на самой макушке высокой, раскидистой березы, что росла на самом краю обрыва, изящно изгибаясь мощным стволом и нависая над рекой. Снизу его можно было принять за большое, нелепое гнездо какой-то неведомой птицы. Алексей, не чуя под собой ног от охватившего его облегчения и всё еще не прошедшего страха, быстро вскарабкался по шершавым ветвям туда же. Усевшись на толстый сук чуть ниже друга, он пару минут не мог вымолвить ни слова, лишь тяжело дышал, пытаясь унять дрожь в руках. Ваня с испугом смотрел на него, виновато моргая и отводя в сторону покрасневшие глаза. — Ты чего? — едва выдавил Алексей, переводя дыхание. И тут всё выяснилось. Оказалось, что все эти дни Ваня находился в таком же подавленном и тревожном состоянии, потому что ощущал себя на поляне до жути неуютно. Но самое главное он понял только тогда, когда Алексей ушел в лес на охоту. Как только фигура друга скрылась за черными стволами, Ваня явственно, каждой клеточкой тела, почувствовал, что за ними, за обоими, кто-то наблюдает. Пристально, оценивающе и неотрывно. Он, сидя на берегу с удочкой, внезапно ощутил на своем затылке такой тяжелый, пронизывающий взгляд, будто к нему прикоснулись ледяной рукой. Этот дикий, нечеловеческий ужас и заставил его бросить удочку и опрометью кинуться к дереву. Лишь взобравшись на эту высоту, укрывшись в шуршащей на ветру листве, он смог почувствовать иллюзию безопасности, отгородиться от того, что происходило внизу. Тогда и Алексей, внутренне похолодев еще больше, поделился своими ощущениями в лесу. Он рассказал про липкий ужас и про невидимый, но явный взгляд в спину. Детали их переживаний совпали почти полностью, слово в слово. Ваня побледнел так, что его лицо стало белее березовой коры. Руки его судорожно сжали тонкие ветки, служившие ему единственной опорой на головокружительной высоте. Так и просидели два друга на дереве до самого вечера, как пара испуганных птиц. Слезли на землю они лишь тогда, когда густые синие сумерки окончательно сгустились и видимость упала до нескольких метров. Не разжигая костра, боясь привлечь к себе внимание, они быстро, почти на ощупь, прошли в баньку, наглухо закрыли за собой дверь, подперев ее изнутри тяжелым чурбаком, и до самого рассвета не сомкнули глаз, вздрагивая от каждого шороха. Утром они долго не вставали с жестких нар. О вчерашнем случае не говорили ни слова, словно заключив молчаливый пакт не вспоминать этот сковывающий волю страх. Но когда серый, тусклый рассвет разогнал ночные тени и они, набравшись храбрости, выбрались на лужайку, чтобы сварить чай у костра, вдруг оба, не сговариваясь, подняли глаза друг на друга. В глазах у каждого плескался тот же самый, первобытный ужас. Это снова начиналось. Они опять, каждой клеточкой своего существа, начинали чувствовать давящее, тошнотворное ощущение чужого, недоброго присутствия. Это был не человек, не зверь. Это было нечто, не имевшее названия и формы. Не сговариваясь, словно по команде, друзья схватили ружья, забыв кружки и закипающий на костре чайник, и быстро побежали к спасительной березе. На ней, в шелесте зеленой листвы, они и провели остаток этого бесконечно долгого дня. Там, наверху, в колышущейся на ветру кроне, у них и родился этот простой и ясный план — завтра же, на рассвете, немедленно уходить из этих проклятых мест. Ребята больше не могли выдерживать эту изощренную пытку страхом. Он сковывал их волю, превращал оцепеневшие от ужаса фигуры в подобия соляных столбов. Они проклинали тот день и час, когда решили сунуться в эту гиблую таежную глушь. Шумные, многолюдные городские улицы, наполненные жизнью и суетой, казались им теперь какой-то нереальной, фантастической мечтой, несбыточным раем. Утром следующего дня, едва забрезжил серый свет, они лихорадочно, в невероятной спешке собрали только самое необходимое. Схватили документы, оружие, захватили немного еды и буквально рванули прочь с этого гиблого места. Подальше от мертвого дома, от болота, от этого пронизывающего насквозь чужого взгляда. В баньке, в спешке и панике, остались лежать брошенными палатка, два теплых спальника, закопченные котелки, основная часть продуктов... И записка, наспех нацарапанная огрызком химического карандаша на клочке бумаги. В ней они сообщали своим друзьям, что решили уехать домой, не в силах больше ждать. Дверь они плотно приткнули снаружи тяжелой, крепкой палкой и, не оглядываясь, устремились вниз по течению реки. Через неделю, натерпевшиеся ужасов, измотанные до предела, исхудавшие и молчаливые, друзья были уже в городе. Когда они ступили на шумную, людную улицу, полную машин и прохожих, им показалось, что это самое прекрасное место на земле. А через две недели, уже немного пришедшие в себя, но всё еще избегавшие расспросов, они встретились со своими товарищами, Сергеем и Димоном, которые оставили их в той заброшенной деревне. Вид у вернувшихся был мрачный и озадаченный. Выслушав сбивчивый, полный недоговорок рассказ Алексея и Вани, друзья угрюмо переглянулись и поведали им следующее. Когда они спустя десять дней, как и договаривались, вернулись в ту самую деревню, на месте стоянки царила звенящая, мертвая тишина. Никого не было. Сначала они страшно разозлились на ребят за то, что те не дождались и ушли, бросив вещи. Но уже через минуту их злость сменилась глухим недоумением. Что же все-таки здесь случилось? Куда подевались друзья? Картина, представшая перед ними, была странной и тревожной. Дверь в баню оказалась настежь распахнутой, та самая тяжелая палка была отброшена далеко в сторону. В воде, у самого илистого берега, лежал смятый, сплющенный котелок. Войдя внутрь, они замерли в шоке. Банька представляла собой картину дикого разгрома. Повсюду, по всему полу, была рассыпана вермишель, крупа, перемешанная с землей и щепой. Два спальных мешка были разорваны в клочья, будто их терзал огромный дикий зверь, пух и обрывки ткани летали повсюду. И самое необъяснимое и пугающее — содержимое двадцатилитровой канистры с бензином для лодочного мотора было полностью вылито на пол, до последней капли, пропитав всё вокруг едким запахом. Сама же канистра, из толстого металла, была разорвана и измята так, будто по ней прошлись кувалдой. Ничего не понимая, находясь в сильном смятении, Сергей и Димон спешно собрали всё уцелевшее, погрузили в лодку и уплыли прочь из этого места, стараясь не оглядываться на черный дом на холме. Оставленную Алексеем и Ваней записку они так и не нашли. Больше бывать в тех глухих краях никому из них не доводилось. Да и желания такого, сколько они жили, больше не возникало. В памяти остался лишь ужас, липкий, панический, животный ужас, испытанный впервые в жизни. А кто или что это было, что так нагоняло на них этот нечеловеческий страх? Они до сих пор не знают. И, наверное, никогда уже не узнают. Но испытывать такое вторично, вновь переступать порог того незримого кошмара, у них не было уже никакого желания. Это осталось их общей тайной, темным пятном в воспоминаниях, о котором они предпочитали никогда не говорить.

Сын пропал вечером. Утром его нашли на старом кладбище. В нашем поселке жила Нина. Она была худой и сутулой, с серым, истощенным лицом и вечно красными от работы руками. Носила одно и то же темное пальто, даже в жаркие майские дни, а волосы собирала в небрежный пучок. Казалось, ей совсем не было до себя. Вся её жизнь крутилась вокруг сына Андрея. *** Андрею было двадцать шесть, но в душе он оставался добрым, наивным ребенком. Он часами бродил по улицам, останавливаясь у чужих калиток, чтобы полюбоваться кошкой или понаблюдать, как сосед сгребает опавшую листву. Он не обижал людей, не ругался, иногда вдруг звонко смеялся, вспоминая что-то свое, понятное только ему. В поселке все знали Андрея. Но люди могли быть жестокими в своем равнодушии: кто-то искренне жалел его, кто-то посмеивался, а кто-то просто обходил стороной, чтобы не сталкиваться со «странным» соседом. Тётя Нина никогда не оправдывалась. Она лишь опускала глаза и шла дальше. Муж давно умер, родственники стали чужими, а денег едва хватало на самое необходимое. Нина работала уборщицей в школе, возвращалась домой уставшая, готовила ужин и заботилась лишь о том, чтобы её «вечный ребенок» был сыт и в тепле. — Ниночка, купи себе хоть что-нибудь, — просила соседка. — Мне ничего не нужно, — тихо отвечала Нина. — Лишь бы Андрей был дома. Но однажды вечером Андрей не вернулся. *** Нина не сразу запаниковала. Андрей часто задерживался, увлечённый чем-то интересным. Она оставила тарелку с остывающим супом на столе и несколько раз выглянула в окно. Сумерки сгустились. Улица опустела. Суп совсем остыл, а Андрея всё не было. Нина накинула пальто и вышла на улицу. Она обошла все его «маршруты»: магазин, старую остановку, детскую площадку. — Андрюша! — звала она дрожащим голосом. — Андрей, где ты? Но ответом была только тишина. К девяти вечера Нина бежала по улицам, задыхаясь от страха. Её услышала Валентина Петровна, жившая через два дома. Увидев бледную, измученную Нину, она всё поняла. — Не пришёл? — тихо спросила соседка. Нина кивнула, и слёзы покатились по её щекам. Валентина Петровна не стала задавать лишних вопросов. Она позвала мужа, обзвонила соседей, и через полчаса поселок ожил. Те самые люди, которые обычно обходили Андрея стороной, теперь выходили из домов с мощными фонарями. Мужчины проверяли пустующие сараи и берег речки, женщины звали его по имени, всматриваясь в темноту. Нина металась от одной группы к другой, заглядывая в лица, умоляя: — Только найдите его... Пожалуйста... Он же один, он же совсем один... *** К утру все уже были на грани изнеможения. Нина сидела на скамейке, её губы посинели от холода, а колени дрожали. И вдруг со стороны старого кладбища донесся крик: — Нашли! Эй, мы нашли его! Все бросились туда. Старое кладбище находилось на холме. Там не хоронили уже лет двадцать — новое устроили дальше, у леса. Старое постепенно сливалось с природой: калитка держалась на одной петле, памятники покосились, а дорожки заросли высокой травой. Андрей спал на старой деревянной лавочке возле одной из могил. Под голову он подложил свою куртку, а в руке сжимал обычную ветку, которой, видимо, играл перед тем, как заснуть. — Андрюша! — Нина упала перед ним на колени, прижимая к себе сына. Он медленно открыл глаза, увидел мать и блаженно улыбнулся: — Мам, ты пришла. Андрей рассказывал о случившемся путано, перескакивая с одного на другое, но общая картина вырисовывалась жуткая. Вечером он шел мимо старого забора, когда из ворот вырвалась огромная собака. Она сорвалась с цепи и с лаем бросилась на него. Андрей, охваченный паникой, бежал, не разбирая дороги, пока не свернул на незнакомую тропинку и не оказался у ворот кладбища. — Собака ушла, — рассказывал Андрей, — а я всё равно боялся возвращаться. И тут я увидел девочку. Люди замерли. — Какую девочку, сынок? — Маленькую, — Андрей улыбнулся. — В светлом платье, с двумя косичками. Она стояла у калитки и спросила, почему я так испугался. Она сказала, что тоже боится собак. И она взяла меня за руку. Нина замерла. — Она повела меня между могилами, — продолжал Андрей. — Сказала, что здесь тихо, никто не будет лаять. И что на лавочке можно посидеть до утра. Мы с ней разговаривали... про маму. — Про какую маму? — прошептала Нина. — Про мою, — Андрей посмотрел на мать. — Я сказал ей, что ты меня ищешь. А она ответила, что её мама тоже долго её искала. Валентина Петровна осторожно спросила: — Андрей, а где сейчас эта девочка? Он просто указал рукой на старый, почти полностью скрытый кустами сирени памятник. Нина подошла ближе и раздвинула ветки. На холодном камне смотрела на неё фотография: девочка с двумя косичками в светлом платье. Елизавета Морозова. 1956–1968. Нина медленно опустила руки. Одна из соседок тихо сказала: — Лиза была совсем ребенком, когда её укусила собака. Она сильно заболела, и врачи не смогли её спасти. Мать девочки долго не могла смириться с утратой, бродила по поселку в поисках, что могло бы вернуть ей дочь. По спине Нины пробежал холод. Но Андрей, который всю ночь провел на кладбище, страха не чувствовал. Он ощущал поддержку. Две одинокие души — одна давно ушедшая, другая чужая при жизни — встретились в тишине заброшенного холма. *** Домой они вернулись с первыми лучами солнца. Нина всю дорогу крепко сжимала руку сына. В тот вечер в их дом пришли соседи. Принесли еду, помогли убрать в комнате, спросили, что нужно купить. Валентина Петровна поставила на стол горячую кастрюлю супа. — Ты теперь не одна, Нина. Если что случится — только позови. Мы рядом. Нина смотрела на людей, которые еще вчера избегали Андрея, и впервые за долгое время почувствовала облегчение. В её глазах блеснули слезы. *** После того дня в поселке все изменилось. Андрей больше не был изгоем. Люди начали здороваться с ним первыми, его приглашали посидеть во дворах, а дети перестали дразнить. Родители объяснили им, что доброта важнее любых отличий от обычных людей. Через неделю Нина и Андрей снова пришли на старое кладбище. Они принесли простые ромашки и положили в ногах у Елизаветы. Андрей стоял рядом с памятником и тихо говорил что-то, уставившись в пустоту. — Мам, мы еще будем с ней разговаривать? — спросил он. — Не знаю, сынок, — ответила она. Когда они уже собирались уходить, Андрей вдруг остановился и обернулся. — Пока, Лиза! — крикнул он громко. Ветер качнул ветки сирени. И на мгновение Нине показалось, что из-за кустов выглянула маленькая девочка с двумя косичками. Она улыбнулась Андрею и медленно исчезла в сером утреннем тумане. Нина крепче взяла сына за руку. Она поняла: иногда те, кого мы теряем, остаются с нами не для того, чтобы пугать, а чтобы напомнить нам о самом важном. О том, что каждый человек, каким бы «странным» он ни был, заслуживает того, чтобы его нашли. И чтобы кто-то просто взял его за руку и повел домой.

Странный случай на реке Автор Андрей Музюкин Это было еще в далеком 2003-м, когда отдыхал с бабушкой на даче в летние каникулы. После вкусного и сытного завтрака я попросился у бабушки искупаться местной речушке. - Ба-а-а! Можно я искупаюсь один? я уже большой! - протянул, взяв бабушку за подол халата. - А ты не будешь далеко плавать? - спросила строго бабуля. - Нет! - твердо ответил я, хотя знал ,что просто вешаю ей тюльку на уши. - Ну, хорошо. Только смотри, я строго-настрого запрещаю тебе заплывать дальше середины речки, иначе будет худо дело! - предупредила бабуля. Но я, 10-летний пацан, был уверен, что она меня просто стращает, как маленького. Получив "вольную", я понесся сверкая пятками. - Хи-хи-хи, еще пусть скажет, что на том берегу бабайка живет! Чушь! Пусть другому дурачку сказки рассказывает! - промелькнуло в голове, и я с восторгом влетел в реку. Вода была не теплая,а даже горячая... С трех лет я ходил в плавательный бассейн, и до противоположного берега мог добраться буквально за пять минут. Доплыл быстрыми взмахами рук на другой берег, вышел из воды и обернулся. Тихий ужас сковал меня с ног до головы: вместо моего пляжа я увидел какие-то топи с дикорастущей осокой, мутная грязная жижа вместо прозрачной воды, как было буквально 10 минут тому назад. Сердце бешено заколотилось, я вертел головой то налево, то направо, но все было на своем месте. Из горла вырвался истошный крик, перешедший в плач. - Где я?! Что это?!! Где МОЙ берег?!!! - рыдал я. Из глаз лились слезы, из носа сопли...Истерика душила меня. Вдруг, очень далеко увидел какого-то мужика со старинной котомкой на плече. Я замахал ему руками и закричал: - Дяденька, дяденька! Идите сюда! Помогите, я потерялся! Мужчина подошел ближе. И тут я обомлел: длинная, до груди, борода, непонятный старинный, как в детских сказках, кафтан, с виду не новый, грязный, и на ногах лапти! Путник что-то сказал на непонятном языке, очень похожем на русский.Странный говор и непонятные слова сбивали меня с толку.. - Что вы сказали? Я ничего не понимаю.- переспросил я. Прохожий показал добрый жест и улыбнулся, обнажив гнилые редкие зубы. Он показал пальцем на речку и потом на другой берег. Я, без лишних раздумий, страха и слез, стремительно бросился в реку! Подгоняемый адреналином, будто корабельный винт, заработал руками. Через три минуты доплыл до середины. Приличная глубина! А ведь с МОЕЙ стороны речушка была, как лягушатник... Через пару взмахов, я внезапно снова увидел СВОЙ пляж! Но одно было страшно: Темно. Дачный поселок спал, хотя на том берегу я пробыл не более 15 минут по моим подсчетам. Добравшись до берега, встретил троих мужиков и участкового с собакой.. И горько плачущую бабушку....Увидев меня, она кинулась вперед и крепко прижала к себе, мокрого,напуганного и смертельно уставшего. - А ну быстро домой, оболтус! Больше на речку один ни ногой!!! - кричала бабуля. К слову сказать, я, конечно,заслуживал хорошего ремня, но она никогда меня не била.Только громко ругалась...Любя. Прошло много лет, ушла из жизни моя старенькая любимая бабушка. В последствии я узнал от местных старожилов, с какими она часто общалась, о некой временной петле в средневековье, как раз в той речке. Говорили, многие люди побывали, да не все вернулись. Даже рыбаки не ходят на другой берег, чтобы не пропасть. Меня и самого иногда посещали мысли о существовании портала во времени в том месте... Но, как шутят реалисты-психиатры, нужно уметь управлять вселенной, не привлекая внимания санитаров.)) Конец.

"Мама" (мистическая история) Тамара Георгиевна стояла у окна просторной сталинской квартиры и смотрела на густой, непроницаемый туман, окутавший город. Ей было сорок восемь, но время словно отступило перед её ледяной, строгой красотой. Густые темные волосы, в которых не было ни единой седой нити, всегда были стянуты в тугой узел на затылке. Пронзительные серые глаза смотрели на мир с властным прищуром, а точеная фигура, затянутая в строгое темно-синее платье, выдавала женщину, привыкшую держать всё под тотальным контролем. В соседней комнате раздавался тихий смех. Это смеялась её дочь, Лиза. Двадцать четыре года, хрупкая, как фарфоровая статуэтка, с полупрозрачной бледной кожей и доверчивыми васильковыми глазами. Белокурые волосы мягкими волнами рассыпались по её плечам. Лиза была воплощением наивности и беззащитности. И рядом с ней был он. Андрей. Андрею недавно исполнилось тридцать. Талантливый архитектор, он сочетал в себе мужскую стать — широкие плечи, высокий рост — и удивительную мягкость манер. У него были непослушные каштановые кудри, теплые карие глаза и та самая добрая улыбка, которая с первого дня знакомства пробила брешь в железной броне Тамары Георгиевны. Да, Тамара влюбилась. Влюбилась дико, до одури, до судорог в плотно сжатых челюстях. Каждый раз, когда Андрей заботливо укрывал Лизу пледом или смотрел на неё с нежностью, в груди Тамары разгоралось черное, разъедающее пламя жгучей ревности. Она отвернулась от окна и бесшумно прошла в гостиную. Андрей сидел за большим дубовым столом, склонившись над чертежами. Рукава его рубашки были закатаны, обнажая крепкие предплечья. Лиза сидела рядом на подлокотнике его кресла и что-то щебетала. — Лиза, ты мешаешь мужу работать, — ледяным тоном произнесла Тамара. Дочь вздрогнула и виновато улыбнулась. — Мамочка, мы просто обсуждаем новый проект. Андрей такой молодец! Андрей поднял глаза и уважительно кивнул теще. — Тамара Георгиевна, она мне совсем не мешает. Наоборот, Лизуня меня вдохновляет. «Лизуня», — мысленно передразнила Тамара, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. — Вдохновение — это прекрасно, Андрей, — произнесла она вслух, стараясь придать голосу бархатистость. — Но тебе нужно сосредоточиться. Лиза, пойди на кухню, завари нам чай. И пожалуйста, не забудь мой чабрец. Когда дочь убежала, Тамара подошла к столу вплотную. От Андрея пахло хорошим парфюмом, кофе и чем-то неуловимо мужским, сводящим её с ума. Она наклонилась над чертежом, почти касаясь плечом его плеча. — У вас здесь ошибка в расчетах эргономики, — тихо сказала она, водя наманикюренным пальцем по ватману. Андрей слегка отстранился, его глаза выражали почтение, но не ту страсть, которую она жаждала увидеть. — Вы правы, Тамара Георгиевна. Как у вас получается замечать всё с первого взгляда? Вы поразительная женщина. — Поразительная? — она горько усмехнулась. — И всё же, Андрей, тебе не кажется, что Лиза слишком инфантильна для тебя? Ты творческий человек, тебе нужна ровня. Муза, а не ребенок. Андрей нахмурился. Его доброе лицо напряглось. — Я люблю Лизу. Она моя жена. И я просил бы вас… не говорить о ней в таком тоне. Тамара выпрямилась, словно получив пощечину. В этот момент вошла Лиза с подносом. Дни тянулись мучительно. С каждым взглядом, с каждым случайным прикосновением в тесном коридоре одержимость Тамары росла. Она не могла спать, не могла есть. Ей казалось, что она задыхается в этой квартире, наблюдая за чужим счастьем, которое по праву должно было принадлежать ей. Она была готова на всё. В один из холодных серых дней, когда плотные облака скрыли солнце, Тамара отправилась на окраину города, в частный сектор, где кривые улочки утопали в густом тумане. Там, в покосившемся, но крепком доме жила бабка Агафья — ведунья, о которой шептались её влиятельные подруги на светских приемах. Дом встретил её запахом топленого воска, ладана и старой, залежалой пыли. Агафья сидела у печи. Старая, сгорбленная, с одним зрячим черным глазом и вторым — затянутым бельмом. Её искривленные подагрой пальцы перебирали какие-то черные нити. — Пришла, значит, — проскрипела ведунья, не поднимая головы. — Гордая, красивая. А внутри — гниль да черви ползают. Чужого мужика захотела? Тамара не дрогнула. Она сняла перчатки и положила на стол толстую пачку купюр. — Мне нужно, чтобы она исчезла, — твердо сказала Тамара. Бабка подняла на неё тяжелый взгляд. — Родная кровь. Дочь твоя. Грех-то какой, красавица. Не отмоешь. Заплатишь больше, чем принесла. Душой заплатишь. — Я не верю в сказки про душу, — отрезала Тамара. — Уберите её с моей дороги. Андрей должен быть моим. Агафья глухо рассмеялась. Звук был похож на хруст ломающихся костей. — Ладно. Твоя воля. Возьми вот это, — она протянула Тамаре длинную, потемневшую от времени серебряную иглу, на ушке которой был завязан узел из черного конского волоса. — Воткни в её подушку, там, где голова лежит. Но помни: как игла в перья войдет, так и жизнь из девки выходить начнет. И пути назад не будет. Тамара забрала иглу, её руки даже не дрогнули. В тот же вечер она пробралась в спальню молодых, пока они сидели в гостиной. Вспоров тонкий шов на наволочке Лизы, она глубоко вогнала серебряную иглу в плотный пух и аккуратно загладила ткань. Прошла неделя. Лиза начала жаловаться на усталость. Сначала это были легкие недомогания: бледность усилилась, пропал аппетит. Потом появилась слабость, от которой молодая женщина не могла подняться с постели. В спальне тяжело пахло лекарствами. Андрей сутками не отходил от жены. — Лизонька, ну съешь хоть ложечку бульона, — умолял он, держа в руках фарфоровую чашку. Лиза слабо улыбнулась, её губы потрескались, а васильковые глаза потускнели. — Не хочу, Андрюша. Мне так холодно… Почему в комнате такой лед? Андрей укрыл её вторым одеялом и в отчаянии посмотрел на вошедшую Тамару. — Тамара Георгиевна, врачи ничего не понимают! Анализы в норме, но она угасает на глазах! Может, отвезти её за границу? Тамара подошла, поправила одеяло — как раз там, где скрывалась смертоносная игла, — и с фальшивой печалью положила руку на плечо зятя. — Мы делаем всё возможное, Андрей. Врачи говорят, это редкий вирус. Нужно просто молиться и надеяться. Её ладонь на его напряженном плече горела. Она чувствовала его трепет, его уязвимость. Теперь он зависел от неё. Спустя полтора месяца Лиза умерла во сне. Её уход был тихим, словно свеча погасла от легкого сквозняка. Похороны прошли в давящей тишине. Падал пушистый белый снег, покрывая могилу свежим ковром. Андрей стоял у памятника, словно статуя, потеряв связь с реальностью. Тамара стояла рядом, крепко держа его под руку. Внешне она изображала скорбящую мать, но внутри ликовала. Теперь между ними не было преград. Прошло полгода. Квартира казалась огромной и пустой. Андрей превратился в тень самого себя. Он забросил работу, часами сидел в кабинете, тупо глядя в стену. Тамара взяла на себя всё: она готовила, убирала, следила за его внешним видом. Она стала для него якорем в океане горя. Однажды зимним вечером она принесла ему в кабинет бокал дорогого коньяка. Андрей сидел в кресле, закрыв лицо руками. — Андрей, — мягко позвала она, ставя бокал на стол. — Выпей. Он послушно сделал глоток, его руки дрожали. — Я не могу без неё, Тамара. Везде её голос. Везде её лицо. Тамара села на подлокотник его кресла — так же, как когда-то сидела Лиза. Она ласково провела рукой по его волосам. — Лиза бы не хотела, чтобы ты уничтожал себя. Ты должен жить, Андрюша. И я здесь. Я разделю твою боль. Он поднял на неё глаза, полные слез и безысходности. Тамара наклонилась и прижалась своими губами к его. Андрей вздрогнул, попытался отстраниться, но её руки крепко обвили его шею. Одурманенный горем, алкоголем и долгой изоляцией, сломленный и потерянный, он поддался. С этого вечера их отношения изменились. Тамара перебралась в ту самую спальню, на ту самую кровать. Андрей, подавленный чувством вины, плыл по течению. Он был словно под гипнозом её властной, подавляющей воли. Но семейное счастье, построенное на крови и предательстве, дало трещину почти сразу. Всё началось с мелочей. Тамара стала замечать странности. Сначала пропадали её вещи: дорогие серьги, любимый шелковый платок, расческа. Она списывала это на собственную рассеянность. Затем начался холод. Какой бы сильной ни была система отопления, в спальне всегда стояла ледяная стужа. Изо рта при дыхании шел пар. В одну из ночей Тамара проснулась от того, что Андрей неистово метался во сне. — Лиза… Лизонька, прости… — бормотал он, задыхаясь. Тамара резко села на кровати и включила бра. И тут она увидела. В углу комнаты, там, где свет от лампы переходил в густую тень, стоял силуэт. Хрупкий, в длинной белой сорочке. Тамара замерла, её сердце пропустило удар. — Кто здесь? — хрипло спросила она. Силуэт медленно повернул голову. Это была Лиза. Но её лицо… Бледная, почти прозрачная кожа, ввалившиеся щеки, пустые, черные провалы вместо васильковых глаз. — Мама… — раздался шепот, который зазвучал не в комнате, а прямо в голове Тамары. — Почему так холодно, мама? Тамара закричала. Андрей проснулся, испуганно озираясь. — Что? Что случилось?! Тамара дрожащей рукой указала в угол, но там никого не было. Только портьера слегка колыхалась. — Мне… приснился кошмар, — выдавила она, чувствуя, как по спине стекает липкий холодный пот. С той ночи покой покинул эту квартиру. Призрак дочери методично сводил Тамару с ума. Андрей ничего не видел. Для него всё выглядело так, будто теща после потери дочери постепенно теряет рассудок. Днем Тамара находила свои зеркала треснувшими. В заваренном чае плавали черные волосы. А по ночам… По ночам Лиза приходила всегда. Она стояла у изножья кровати и молчала. Иногда она медленно приближалась к Тамаре, тянула свои ледяные, полупрозрачные руки и шептала: — Ты забрала моего мужа. Но тебе не согреть его, мама. Могильная земля холодная… — Уйди! Пошла вон! — кричала в темноту Тамара, швыряя в призрака вазы, книги, всё, что попадалось под руку. Андрей, уставший от её ночных истерик, стал закрываться в кабинете. Он отдалился, смотрел на Тамару со смесью страха и отвращения. Властная красавица превратилась в изможденную, дерганую женщину с темными кругами под воспаленными глазами. — Андрей, ты должен мне верить! Она здесь! Она ходит по квартире! — умоляла Тамара, хватая его за рукав однажды днем. — Прекратите, Тамара Георгиевна! — резко одернул он руку. — Вы сходите с ума. Лиза мертва. Оставьте её в покое! Он ушел, громко хлопнув дверью. Тамара осталась одна в гулкой, зловещей тишине квартиры. Вечером того же дня всё решилось. Тамара зашла в ванную, чтобы умыть лицо холодной водой. Она подняла взгляд и застыла. В отражении зеркала позади неё стояла бабка Агафья. Тамара резко обернулась — никого. Снова посмотрела в зеркало. Вместо Агафьи там теперь отражалась Лиза. Но в её руках была та самая серебряная игла с черным волосом. — Ты заплатила душой, мама, — произнесло отражение губами мертвой дочери. — А душам место во тьме. Свет в ванной замигал и погас. Из труб раздался леденящий душу стон. Температура в комнате упала настолько, что вода на кране начала покрываться изморозью. Невидимые ледяные руки схватили Тамару за горло. Она задыхалась, царапая свою шею, пытаясь оторвать невидимые пальцы мертвеца. В её голове непрерывно звучал смех бабки Агафьи вперемешку с плачем Лизы. Вырвавшись из ванной, Тамара бросилась в кладовую. Безумие и животный, неконтролируемый ужас полностью поглотили её разум. Рациональность, власть, гордость — всё это рассыпалось в прах перед лицом неминуемой потусторонней кары. Она знала: Лиза не уйдет. Она будет высасывать из неё жизнь каждую секунду, как та серебряная игла высасывала жизнь из неё. В кладовой на полке лежал толстый альпинистский трос, оставшийся от прошлых увлечений Андрея. Дрожащими, беспамятными руками Тамара схватила его. В её ушах стоял непрерывный шепот: — Иди ко мне, мама. В земле холодно, но мы согреемся. Мы будем вместе навсегда… Андрей вернулся домой поздно ночью. В квартире стояла гробовая тишина. Свет не горел ни в одной из комнат. — Тамара? — позвал он, снимая пальто. Ответом ему была лишь гулкая пустота. Он прошел в гостиную, щелкнул выключателем… и закричал. Там, под старинной хрустальной люстрой, раскачивалось тело Тамары Георгиевны. Её строгое синее платье помялось, волосы растрепались, а лицо исказила гримаса чистого, абсолютного ужаса, застывшего в её открытых, безжизненных серых глазах. Андрей осел на пол, не в силах оторвать взгляд от страшной картины. И в этот момент, в идеальной тишине мертвой квартиры, ему на плечо легла холодная, невесомая женская рука. — Теперь никто не будет нам мешать, любимый, — прошелестел над его ухом бесконечно нежный и такой знакомый голос.

Похотливый старый колдун. (Мистическая история) Деревня Черный Омут полностью оправдывала свое название. Она лежала в глубокой низине, стиснутая с трех сторон непроходимыми клюквенными топями, а с четвертой — глухим, вечно хмурым ельником. Солнце заглядывало сюда неохотно, словно брезгуя касаться гнилых соломенных крыш и покосившихся заборов. Но не сырость и не вечные туманы были главной бедой местных жителей. Главной бедой был Игнат. Дом Игната стоял на самом отшибе, у линии, где начинался мертвый лес. Старик жил там столько, сколько помнили самые древние старожилы Омута. Казалось, время над ним не властно: все тот же сухой, как жердь, силуэт, та же редкая седая борода, цепляющаяся за ворот засаленной рубахи, и те же глаза — водянистые, белесые, похожие на рыбью чешую. Все в деревне знали: Игнат — чернокнижник, колдун, человек, продавший душу темной стороне леса. Если у кого-то внезапно дохла скотина, если молоко у коровы становилось горьким, как полынь, или в семье начинался необъяснимый мор — шли на поклон к Игнату. Несли водку, мясо, последние серебряные монеты, только бы он отвел свой черный глаз. Никто не смел перечить ему. До той поры, пока в деревне не расцвела Варя. Варе, дочери мельника Степана, едва минуло семнадцать. Она была словно солнечный луч в этом гиблом месте: русая коса толщиной в руку, щеки горят румянцем, а глаза синие-синие, как весеннее небо до грозы. Девушка славилась добрым нравом и трудолюбием, смеялась так звонко, что даже вечно хмурые соседи невольно улыбались ей вслед. Беда пришла в конце августа, накануне Ильина дня. Варя полоскала белье на мостках у реки. Туман стелился по черной воде, цепляясь за влажные доски. Девушка напевала себе под нос, отжимая тяжелую льняную рубаху, когда внезапно почувствовала спиной ледяной холод. Песня оборвалась. Варя обернулась и вздрогнула: на берегу, опираясь на узловатую палку, стоял Игнат. — Хорошо поешь, пичужка, — проскрипел он, обнажая в улыбке желтые пеньки зубов. Его белесые глаза немигающе буравили девичью фигуру. — Звонко. Аж у меня в груди потеплело. — Здравствуйте, дедушка Игнат, — робко ответила Варя, опуская глаза и торопливо складывая белье в таз. Ей хотелось бежать, но ноги стали ватными. — Что ж ты прячешься от меня, красавица? — колдун шагнул на мостки, и те жалобно заскрипели под его сухим весом. В нос Варе ударил тошнотворный запах прелой земли, старой крови и жженой шерсти. — Посмотри на меня. Посмотри, говорю! Последние слова прозвучали не как просьба, а как приказ — тяжелый, давящий на самую макушку. Варя невольно вскинула голову. Взгляд Игната пригвоздил ее к месту. Ей показалось, что из его глаз потянулись липкие серые нити, опутывающие ее сознание. — Сладкая кровь, — пробормотал колдун, облизнув бледные губы. Скрюченный палец с грязным ногтем потянулся к лицу девушки, коснулся бархатной щеки. От этого прикосновения по коже Вари побежал могильный холод. — Созрела ягодка. Моей будешь. — Не трогайте меня! — Варя резко отшатнулась, едва не уронив таз в реку. Схватив свои вещи, она бросилась прочь, не разбирая дороги, слыша за спиной сухой, каркающий смех старика. С этого дня жизнь Вари превратилась в нескончаемый кошмар. Колдун начал свою осаду. Сначала это были просто «случайные» встречи. Куда бы девушка ни пошла — за водой к колодцу, в лес по ягоды, на околицу — везде она натыкалась на белесый взгляд Игната. Он стоял в тени деревьев или за углами домов, молча наблюдая за ней, словно паук, оценивающий попавшую в паутину муху. Затем начались подарки. Как-то утром мать Вари, Пелагея, нашла на крыльце мертвую ворону, в клюв которой было вложено кольцо, сплетенное из седых волос и красных ниток. На следующий день дверь избы оказалась вымазана чем-то черным и дурно пахнущим, а в косяк были воткнуты ржавые иглы. Степан, отец Вари, скрипел зубами от бессильной ярости, но пойти к Игнату с топором не решался. Все помнили, как десять лет назад один мужик попытался пригрозить колдуну. На следующее утро того мужика нашли в лесу: он сидел под сосной, улыбался и пускал слюни, лишившись рассудка навсегда. — Что же нам делать, Степа? — рыдала по ночам Пелагея, прижимая к себе бледную, осунувшуюся дочь. — Изведет он нашу девочку! Света белого не видит, сохнет на глазах! Игнат тем временем перешел к активным действиям. Он начал приходить к ним во двор. — Отдай девку добром, Степан, — сказал он однажды вечером, стоя у калитки. Лицо колдуна скрывал вечерний мрак, но глаза слабо светились в темноте. — Мое время на исходе, мне молодая кровь нужна, чтобы еще лет полста по земле ходить. Отдашь добровольно — награжу золотом, дом новый поставлю, скотину сберегу от мора. Заартачитесь — сгниете заживо. И она все равно ко мне приползет. Сама приползет, на коленях. С каждой ночью давление колдуна становилось все сильнее. На Варю обрушились черные мороки. Как только она забывалась тревожным сном, ей казалось, что тяжелая, холодная тень ложится на ее грудь, сдавливая дыхание. Скользкие, как щупальца, невидимые руки гладили ее волосы, шею, спускались ниже. Она пыталась кричать, но из горла вырывался лишь сиплый стон. Просыпалась Варя в холодном поту, с синяками на руках и отчетливым запахом могильной земли в комнате. Девушка угасала на глазах. Румянец пропал, под глазами залегли глубокие синие тени. Она перестала есть, вздрагивала от малейшего шороха. Игнат высасывал из нее саму жизнь, готовя сосуд для своего мерзкого ритуала. Поняв, что муж не осмелится пойти на верную смерть, а дочь до конца недели не доживет, Пелагея приняла отчаянное решение. В глухую полночь, дождавшись, пока Степан уснет тяжелым беспокойным сном, она накинула на плечи темный платок, сунула за пазуху узелок с отложенными на черный день серебряными серьгами и выскользнула из дома. Ее путь лежал через Черный лес в соседнее село Светлое. Там, по слухам, жила баба Клава — знахарка, ведунья, шептуха. В отличие от Игната, она не водилась с нечистью, а лечила травами, молитвами и светлой силой. Говорили, что ее боялись даже самые черные бесы. Дорога через лес была страшной. Ветви цеплялись за подол, ухали совы, в кустах мерещились горящие глаза приспешников Игната. Пелагея бежала, молясь всем святым, сбивая ноги в кровь. К рассвету, еле живая от усталости и страха, она упала на крыльцо крепкой, аккуратной избы на краю Светлого. Дверь тотчас скрипнула. На пороге стояла сухонькая, но невероятно прямая старуха с пронзительными, как два осколка льда, голубыми глазами. На ней был чистый белый передник. Из избы пахло сушеной мятой, медом и ладаном. — Знаю, с чем пришла, Пелагея, — сказала баба Клава, не дав женщине и рта раскрыть. Голос ее был ровным, глубоким, совсем не старческим. — Заходи. В избе знахарка усадила гостью за стол, налила кружку горячего травяного отвара. — Игнат совсем из ума выжил, — задумчиво произнесла Клава, перебирая в руках деревянные четки. — Он ведь уже не человек почти. Оболочка пустая, гнилью набитая. Жизнь свою чужой кровью да чужими слезами продлевает. Девку вашу он заприметил не просто так. У Вари душа светлая, сильная. Если он ее сломает да себе заберет, еще век здесь царствовать будет. А если не сломает — просто высушит, как паук муху, до пустой шкурки. — Помоги, матушка! — взмолилась Пелагея, падая на колени и протягивая узелок с серьгами. — Все отдам, жизнь свою отдам, только Варечку спаси! — Серебро свое спрячь, — строго ответила баба Клава, усаживая женщину обратно. — Не за мзду я с черной гнилью бьюсь. Я этого старого упыря давно хотела окоротить, да повода не было. Он в чужие пределы не лез, законы соблюдал. А теперь, видать, голод его совсем ослепил. Ошибку он совершил, жадность его и погубит. Они вернулись в Черный Омут на телеге, когда солнце уже начало клониться к закату. Клава действовала быстро и молча. Выгнала насмерть перепуганного Степана во двор, велев ему сидеть в сарае и не высовываться, что бы он ни услышал. Пелагею посадила в угол за печь с иконой в руках. Сама же знахарка принялась за работу. Она рассыпала по периметру комнаты крупную соль, нашептывая скороговоркой древние охранные слова. На каждое окно положила по ветке рябины и пучку полыни. Посреди комнаты, на половицах, мелом начертила сложный символ, похожий на звезду, вписанную в круг. Варю она усадила в центр этого круга. — Слушай меня внимательно, девонька, — сказала баба Клава, глядя прямо в воспаленные от недосыпа глаза Вари. — Сегодня ночью он придет. Не морок пустит, а сам явится, во плоти, чтобы забрать тебя. Он думает, ты уже сломлена. Что бы ни происходило, что бы ты ни видела — не выходи из круга мела и из круга соли. И главное — смотри ему в глаза. Страх свой проглоти. Если он увидит, что ты его больше не боишься, половина его силы прахом пойдет. Наступила ночь. Луна спряталась за густыми тучами. В деревне стало тихо так, словно все живое разом вымерло. Не гавкали собаки, не стрекотали кузнечики. Около полуночи в дверь тихо постучали. Стук был сухой, размеренный. Тук… Тук… Тук… Пелагея за печкой тихонько заскулила. Варя вцепилась побелевшими пальцами в подол своей рубахи. Дождавшись, когда ответа не последует, незваный гость снаружи тяжело вздохнул. В следующий миг тяжелая дубовая дверь, запертая наглухо, с треском распахнулась настежь, словно от удара тараном. В избу ворвался ледяной ветер, гася свечи и взметая со стола мелкий сор. На пороге стоял Игнат. В темноте он казался выше ростом, плечи расправились. От него исходила волна такой плотной злобы, что воздух в избе стал тяжелым и вязким. — Не спишь, невесточка? — прохрипел он. Глаза его во мраке мерцали гнилушечным зеленоватым светом. — Сама пойдешь со мной, или за волосы тащить придется? Он шагнул через порог. И тут из тени угла, словно из ниоткуда, шагнула баба Клава. В руке она держала зажженную лучину, которая странным образом не погасла на ветру. — Не по зубам тебе этот кусок, Игнат, — спокойно, но так, что зазвенела посуда на полках, произнесла знахарка. — Подавишься. Колдун замер. Его белесые глаза сузились, превратившись в узкие щелочки. — Клавдия… — прошипел он с нескрываемой ненавистью. — Чего приперлась? Не твоя деревня, не твой скот. В мои дела не лезь. Уйди добром, старуха, иначе пепел от тебя по ветру развею. — Была б я старухой, испугалась бы, — усмехнулась Клава. Она сделала шаг вперед, закрывая собой Варю. — Ты закон преступил, Игнат. Девицу светлую против воли чернить вздумал. Не будет тебе пощады. Игнат вскинул узловатые руки с длинными черными ногтями. По избе поползли живые тени, отрываясь от стен. Они тянулись к Варе, извиваясь, как змеи. Ветер завыл тошнотворным собачьим воем. — Моя! — взревел колдун, и его лицо начало искажаться, обнажая истинное, нечеловеческое естество — серую, покрытую струпьями морду с острыми клыками. — А ну, назад, нежить! — рявкнула баба Клава. Выхватив из кармана передника горсть сверкающей серебряной пыли, перемешанной с какими-то сухими травами, она с силой швырнула ее в лицо Игнату. Пыль вспыхнула в воздухе ослепительно белым светом. Колдун завизжал — пронзительно, на одной ноте, схватившись за лицо. Тени, потянувшиеся к Варе, разбились о линию соли, зашипев и растворившись в воздухе. — Ты сгнил изнутри, Игнат! — голос Клавы теперь звучал подобно грому, словно говорила не сухонькая женщина, а некая грозная древняя сила. — Ты кормился страхом! Теперь жри свой собственный! Знахарка достала из-за пазухи небольшое веретено из осины, плотно обмотанное суровой ниткой. Она начала быстро разматывать нить. — Как нить вьется, так и жизнь твоя черная рвется! Что взял — отдай, что выпил — верни! С каждым витком, который сбрасывала Клава, Игнат корчился в агонии. Невидимая сила прижимала его к полу. Его одежда начала тлеть, источая запах паленой шерсти и серы. Он хрипел, проклиная Клаву, пытался ползти к двери, но невидимые путы, словно вырвавшиеся из самой земли, крепко держали его за ноги. Варя смотрела на распластанного по полу колдуна. Страх пропал. Перед ней ползало жалкое, омерзительное существо, вызывающее лишь гадливость и жалость. Девушка вспомнила наставления и, подняв подбородок, посмотрела прямо в белесые, полные злобы и ужаса глаза Игната. — Я не боюсь тебя, — твердо и громко сказала Варя. Это стало последним ударом для колдуна. Лишившись подпитки страхом, его темная магия обратилась против него самого. Веретено в руках Клавы опустело. — Все, — выдохнула она, бросив осиновую палочку на пол. Тело Игната содрогнулось в последний раз. А затем начало стремительно усыхать. За несколько ударов сердца кожа его почернела и скукожилась, обтянув кости. Плоть рассыпалась в серый прах. Через минуту на полу перед дверью осталась лежать лишь кучка отвратительно пахнущего пепла и пустая, истлевшая одежда. Тишина, на этот раз спокойная и чистая, опустилась на избу. Ветер стих. В окно робко заглянул лунный луч, осветив бледное, но умиротворенное лицо Вари. Из-за печи выбралась плачущая Пелагея и бросилась обнимать дочь. Баба Клава тяжело опустилась на лавку, вытирая пот со лба. Она выглядела постаревшей и уставшей, но глаза ее светились торжеством. — Вот и все, — тихо сказала она. — Выметайте эту грязь за порог, да порог святой водой окропите. А завтра поутру баньку истопите, пусть Варя смоет с себя остатки этого морока. На следующее утро деревня Черный Омут словно проснулась от векового сна. Густой, зловонный туман, вечно висевший над рекой, рассеялся. Солнце ярко осветило деревню. Когда мужики, осмелев, пошли к дому Игната, они обнаружили, что старая изба провалилась внутрь себя, словно под ней разверзлась земля. Варя быстро пошла на поправку. В ее глазах снова заблестели озорные искорки, а щеки налились румянцем. А баба Клава, собрав не хитрые гостинцы от благодарных селян, уехала к себе в Светлое, строго наказав жить по совести и чертовщину на порог не пускать.

Пророческая муха

Деревня. (Мистическая история) Январь 1996 года выдался аномально лютым. Морозы в нашей Новгородской области стояли за минус двадцать, а снега намело столько, что низкие штакетники скрылись под белым панцирем. Мне тогда едва исполнилось шестнадцать. Родители, пытаясь спасти свой мелкий челночный бизнес от очередного дефолта, спешно уехали в Чехию за товаром, а меня сослали от греха и городских соблазнов подальше — в глухую деревню Заречье, к бабушке Тоне.Я ненавидел эту идею. Без телевизора с нормальными каналами, без приставки «Sega» и друзей городская зима казалась потерянной. Из развлечений у меня был только китайский кассетный плеер с двумя стремительно садящимися батарейками да единственная кассета «Агаты Кристи». Деревня встретила меня запахом печного дыма, собачьим лаем и гнетущей, звенящей тишиной, от которой закладывало уши.Бабушка Тоня была женщиной старой закалки. Маленькая, сгорбленная, но с удивительно цепким, ясным взглядом выцветших голубых глаз. Она всю жизнь проработала фельдшером, верила в Бога, но еще больше — в древние лесные приметы, которые казались мне диким анахронизмом.— Ты, Антоша, за ограду вечером не суйся, — предупредила она в первый же день, ставя передо мной дымящуюся тарелку щей. — Ночи сейчас темные. И лес близко.— Баб Тонь, ну какие волки? — я снисходительно усмехнулся, поправляя на себе свитер «Boys», писк тогдашней моды. — У нас конец двадцатого века. Космос осваиваем.Она посмотрела на меня тяжело, вытирая руки о передник.— Космос — он там, высоко. А тайга — она вот, за порогом. И ей твои ракеты без надобности. Одно запомни: если ночью кто со двора позовет по имени — не откликайся и к окну не подходи. Понял?Я только закатил глаза, нацепив наушники.События начали разворачиваться на третью ночь моего пребывания. К вечеру разыгралась страшная метель. Ветер не просто выл, он с каким-то остервенением рвал шифер на крыше, а снег сек в окна, как мелкая дробь. Свет, как это часто бывало в 90-е, вырубили еще в обед. Бабушка зажгла керосиновую лампу, отбрасывающую на бревенчатые стены причудливые, дергающиеся тени.Около восьми вечера в сенях раздался грохот. Кто-то яростно колотил в тяжелую дубовую дверь. Бабушка напряглась, перекрестилась и, взяв кочергу, неслышно подошла к порогу.— Кто там? — крикнула она, стараясь перекричать вой пурги.— Тонь… Тоня, открой! Ради Христа, открой! — голос был сорванный, хриплый, полный первобытного ужаса.Бабушка откинула засов. В избу вместе с клубами морозного пара ввалился сосед, дядя Миша — местный тракторист и горький пьяница, похоронивший жену лет пять назад. Сейчас он был трезв как стекло. Его старый ватник был порван, лицо побелело, а руки дрожали так, что он не мог расстегнуть пуговицы.— Михал, ты чего? — ахнула бабушка, запирая дверь на два оборота. — Замерз же насмерть!Дядя Миша сполз по стене на пол, часто и тяжело дыша. Его глаза дико бегали по комнате.— Она там… Тоня… Она меня звала, — прохрипел он, хватая ртом воздух.— Кто звал? Белая горячка тебя звала? Я тебе говорила, допьешься!— Не пил я! — вдруг заорал он так, что я вздрогнул. — Три дня ни капли! Я в дровяник пошел… А оттуда, из-за старой бани, голос. Настин голос, Тонь! Прямо как живая. «Мишенька, — говорит, — иди сюда, я тебе шарфик принесла, холодно». Я как стоял с поленом, так и обомлел. А оно смеется… И голос такой… эхом отдается, будто со всех сторон сразу.Бабушка резко побледнела. Она молча подошла к шкафчику, достала спичечный коробок и крупную соль. Щедро сыпанула вдоль порога и бросила щепотку на подоконник. Мне стало не по себе. Спектакль казался слишком реалистичным.— Спать ложись, Миша. На печку лезь. И не вздумай к двери подходить, — отрезала она.Ночью я долго не мог уснуть. Метель бушевала с невероятной силой. Дядя Миша спал на печи, изредка тревожно постанывая во сне. Бабушка дремала в кресле-качалке, так и не разобрав постель. Я лежал на старом скрипучем диване у окна, завернувшись в колючее шерстяное одеяло.Часы-ходики пробили два часа ночи. И вдруг ветер стих. Не постепенно, а резко, словно кто-то выключил звук. В повисшей мертвой тишине я услышал звук.Тук. Тук. Тук.Кто-то мягко стучал в замерзшее стекло прямо над моей головой. Я замер, чувствуя, как по спине потек липкий пот. Это был второй этаж — дом стоял на высоком каменном фундаменте, и до окна было добрых три метра от земли.Тук. Тук.— Антоша… — раздался приглушенный стеклопакетом, но абсолютно четкий голос. Голос моей мамы.Сердце рухнуло куда-то в желудок. Это было невозможно. Мама сейчас в Праге. У нас даже стационарного телефона в деревне нет, не говоря уже о сотовых, которые в 96-м были только у братков в малиновых пиджаках.— Антоша, сынок, открой… Машина сломалась на трассе, мы с папой так замерзли. Пусти нас в дом.Голос был жалобным, продрогшим. Мой разум отчаянно пытался найти логическое объяснение. Может, они не улетели? Может, решили приехать за мной сюрпризом? Я сбросил одеяло. Ноги сами коснулись ледяного пола. Я сделал шаг к окну, рука потянулась к шпингалету.Вдруг железная хватка сомкнулась на моем запястье. Бабушка Тоня стояла рядом. В полутьме ее лицо казалось высеченным из камня.— Куда? — одними губами прошептала она.— Там… там мама, — мой голос дрогнул, слезы предательски подступили к горлу. — Они замерзнут, баб Тонь!— Нет там твоей матери, — ее пальцы впились в мою руку до синяков. — Смотри на окно. Но шторы не трогай.Я присмотрелся. Сквозь морозные узоры на стекле пробивался тусклый лунный свет. И в этом свете я увидел тень. Она была вытянутой, неестественно длинной, словно кто-то очень высокий прижался к стеклу снаружи. Голова фигуры дергалась из стороны в сторону.— Антоша… ну что же ты? — голос за окном внезапно изменился. Он стал металлическим, пустым, лишенным интонаций. А потом голос мамы плавно перетек в бас моего отца. — Открывай, щенок, кому говорят!Я отшатнулся так резко, что сбил бы стул, если бы бабушка меня не удержала. Тень за окном метнулась в сторону. Вокруг дома раздался хруст снега. Кто-то ходил по сугробам тяжелыми, быстрыми шагами. Шаги перешли на бег, и вдруг раздался смех. Это смеялся дядя Миша, мама, отец и совершенно незнакомая женщина одновременно — чудовищный хор голосов, слившийся в один пронзительный визг, который перекрыл завывшую с новой силой метель.Бабушка быстро закрепила над окном веточку сухой рябины и начала читать незнакомую мне молитву — быструю, похожую на заговор. Скрежет по бревнам снаружи продолжался еще час. Входную дверь дергали с такой силой, что дубовые доски стонали, но старый кованый засов держал намертво.Я просидел на полу до самого рассвета, зажав уши руками.Утром солнце осветило комнату так ярко, что резало глаза. Метель улеглась. Дядя Миша, проснувшись, ничего не помнил о ночных событиях, только жаловался на головную боль и спешно ушел домой, бормоча извинения.Когда мы с бабушкой вышли на крыльцо расчищать снег, я замер. Двор был девственно чист, занесен ровным слоем свежего снега. Но под моим окном, на самом верху трехметрового фундамента, прямо на обледенелом подоконнике, виднелись следы. Огромные, босые отпечатки ног с неестественно длинными пальцами. Они шли по стене дома вертикально вниз, спрыгивали в сугроб и обрывались в нескольких метрах от забора, словно это нечто просто растворилось в воздухе или улетело.Бабушка Тоня молча смахнула следы веником.— Вот тебе и спутники, Антоша, — тихо сказала она. — Иди в дом. Чай стынет.В тот день я навсегда спрятал плеер на дно чемодана. В тишине деревенского дома, под мерное тиканье ходиков, я впервые понял, что мир гораздо больше, древнее и страшнее, чем написано в моих школьных учебниках по физике. А родители вернулись через неделю. Они ни разу не были в Новгородской области в ту зиму.

Тамара исчезла месяц назад. А потом Нина увидела её у старого колодца. В тот вечер Нина отправилась к соседке за солью. Магазины уже закрылись, и она заканчивала закручивать последние банки с огурцами. Рассол был сварен, укроп лежал на столе, чеснок распределён по банкам. Не хватало только соли. Тамара жила через два дома. Нина знала: можно постучаться даже поздно вечером, и Тамара никогда не откажет. Она поднялась на крыльцо и постучала. Ответа не было, и она приоткрыла дверь. — Тамара, ты дома? Мне нужно немного соли... Она замолчала. Из комнаты доносился мужской голос. — Ты куда собралась? Я тебя спрашиваю! — Витя, тише. Лена у тёти, но соседи могут услышать. — Пусть слышат! Ты думаешь, я не понимаю, что ты задумала? Нина замерла в прихожей. Она не собиралась подслушивать, но не могла уйти, не услышав, о чем говорят в комнате. Внезапно Тамара произнесла: — Я больше так не могу. Это не жизнь. Ответа не последовало, но через мгновение раздался глухой удар. Затем что-то упало, и наступила тишина. Нина почувствовала, как ее руки похолодели. — Тамара? — тихо позвала она. Ответа не было. Она сделала шаг в сторону комнаты, когда услышала голос Виктора: — Кто там? Нина испугалась и отступила к двери. — Это я, Нина. За солью зашла, — ответила она, стараясь говорить спокойно. Виктор появился в коридоре. Его лицо было красным, дыхание — тяжёлым. — Поздно уже, — сказал он. — Приходи завтра. — Я только хотела… — начала Нина, но он перебил её. — Завтра, говорю, — повторил Виктор. Он посмотрел на неё так, что спорить не захотелось. Нина молча ушла домой. По дороге она пыталась убедить себя, что ничего страшного не произошло. Это просто семейная ссора. Может, Тамара оступилась или что-то уронила. Но глухой удар не выходил у неё из головы. *** Ночью Нина несколько раз просыпалась. Ей казалось, что нужно было вызвать полицию. А утром она узнала, что Тамара исчезла. Виктор пришёл к соседям около восьми утра. Он был встревожен. — Тамара пропала, — сказал он старосте. — Вчера вечером ушла из дома и не вернулась. — Куда ушла? — Не знаю. Думал, к кому-то из знакомых. Но её нигде нет. — А Лена? — У тётки в городе. Я ей пока не говорил. Нина стояла неподалёку и слушала, не решаясь подойти ближе. Ей хотелось спросить, почему Виктор не рассказал, что произошло вчера вечером. Почему не сказал, что они ссорились. Почему в его голосе не было ни растерянности, ни страха — только раздражение, словно жена доставила ему очередную неприятность. Но она промолчала. Когда Виктор ушёл, староста сразу же позвонил участковому. Начались поиски. Они обошли соседние улицы, исследовали лесную дорогу и опросили знакомых. Вскоре выяснилось, что Тамару в последний раз видели возле железнодорожной станции. Она стояла у платформы одна, без сумки. Кто-то из местных жителей запомнил её, потому что в этот вечер она долго смотрела на расписание, хотя поезда почти не ходили. Никто не видел, как она села в вагон, и никто не знал, куда она направилась после этого. В доме всё осталось на своих местах. На кухне стояла недопитая чашка чая. На стуле висел домашний халат. В прихожей лежали тапочки. Документы Тамары лежали в комоде. Её сумка тоже была дома. Виктор уверял, что вернулся вечером, но Тамары уже не было. Нина слушала его и ощущала нарастающую тревогу. Она знала, что слышала ссору. Знала, что был удар. И теперь её не покидала мысль: а вдруг Тамара ушла не по своей воле? Но доказательств у неё не было, только собственный страх. *** Через неделю Лена вернулась из города. Она выглядела бледной и молчаливой, ей только исполнилось шестнадцать лет. Девочка ходила по дому, заглядывала в шкафы и комнаты, словно надеялась найти мать за одной из дверей. — Она бы меня предупредила, — тихо сказала Лена Нине. — Если бы собиралась уехать, обязательно бы сказала. Нина обняла её. — Найдётся, доченька, — произнесла она автоматически, хотя уже не была уверена. Лена посмотрела на неё с тревогой. — А вы её видели в тот вечер? Нина вздрогнула. — Нет. Почему ты спрашиваешь? — Папа говорит, что она ни с кем не попрощалась. А мама всегда всё вам рассказывала. Нина ощутила, как к горлу подкатил ком. Она могла бы всё рассказать прямо сейчас. Но в соседней комнате находился Виктор. Нина слышала, как он возится со стулом, как открывает шкаф. Она испугалась. Не за себя. За Лену. Что будет, если Виктор узнает, что она всё слышала? Что он сделает, если решит, что соседка лезет в его дела? Нина сказала: — Леночка, я её не видела. Только днём, как обычно. Лена опустила голову. Нина впервые поняла, что предала не только Тамару. Она предала и эту девочку, которая потеряла мать и теперь искала хоть кого-то, кто скажет ей правду. *** Прошёл месяц, но Тамара так и не вернулась. Виктор продолжал жить в доме, но изменился. Он стал реже выходить во двор и перестал общаться с соседями. Иногда Нина видела, как он стоит у калитки и смотрит на дорогу, словно ждёт кого-то. Лена уехала к тётке и редко приезжала в посёлок. А Нина всё чаще вспоминала ту страшную ночь. Каждый раз, когда она закрывала банки с огурцами, ей казалось, что она снова в прихожей Тамары: слышит её голос, слышит глухой удар и отступает к двери, не в силах справиться с воспоминаниями. Она несколько раз хотела пойти к участковому и всё рассказать, но каждый раз находила повод отложить. «А вдруг я неправильно поняла? — думала она. — А вдруг это была обычная ссора? А что, если я разрушу человеку жизнь одним своим словом?» Так проходили дни... *** Однажды утром Нина отправилась к старому колодцу на краю посёлка. Колодец давно забросили. Вода в нём мутная, крышка перекошена, вокруг густая трава. Местные избегали этого места: слишком уединённый уголок, а дорога заросла. Нина собирала малину у обочины, когда заметила женщину. Это была Тамара. В той же кофте, что Нина видела её в последний вечер. Волосы распущены, лицо бледное. Нина не поверила своим глазам: — Тамара? Она сделала шаг. Тамара подняла руку, не приветствуя, а словно предупреждая. Нина остановилась. Тамара стояла неподвижно и смотрела на Нину. В её глазах было что-то, от чего Нина мгновенно ощутила холод, хотя солнце только начинало пригревать. Она хотела подойти ближе, спросить, где Тамара была целый месяц, почему не возвращалась к дочери и не звонила. Но не успела. Тамара медленно покачала головой и исчезла. Не скрылась за деревьями, не ушла за колодец — просто растворилась в воздухе. Нина стояла, глядя на пустое место. Трава вокруг была ровной, ни одного примятого стебля, ни следа на земле. Казалось, что там никогда никого не было. Нина бросилась к колодцу, обошла его, заглянула за кусты — всё было пусто. Только ветер лениво колыхал высокую траву. Она вернулась домой и целый день просидела на кухне. Чай остыл, завтрак остался нетронутым. Нина пыталась найти объяснение. Возможно, она просто устала. Или ей показалось. Может, тоска и чувство вины сыграли злую шутку. Но она слишком хорошо знала Тамару. Это была она. И предупреждающий жест был настоящим. *** Вечером Нина отправилась к участковому. Она рассказала о ссоре, крике и ударе, а также о том, что Виктор не захотел впускать её в дом. Участковый слушал молча, делая записи. — Почему вы сразу не сообщили об этом? — спросил он. Нина опустила голову. — Испугалась, — призналась она. — Чего? — Не знаю. Наверное, что ошиблась. Или что могла сделать вид, будто ничего не слышала. Участковый внимательно посмотрел на неё. — А сегодня вы видели Тамару? — спросил он. Нина побледнела, её глаза расширились от удивления. — Откуда вы… — Я ничего не знаю. Просто спрашиваю, — спокойно ответил участковый. Нина не стала рассказывать о колодце. Пока не стала. Она боялась, что ей не поверят и её слова сочтут фантазией пожилой женщины. *** После этого разговора участковый снова вызвал Виктора. Но на этот раз тот не смог повторить свою историю без противоречий. Сначала он сказал, что Тамара ушла вечером. Потом — что вернулся домой уже после полуночи. А когда его спросили о ссоре, он вдруг заявил, что вообще не был дома в тот вечер. Три разные версии. Участковый понял, что расследование ещё не завершено. А через несколько дней в старом сарае за домом Тамары нашли жестяную коробку. В коробке лежали письма, фотографии и детский браслет. В одном письме Тамара писала: «Я больше не могу так жить. Лена не должна расти в доме, где каждый вечер боятся открыть рот». В другом было всего несколько строк: «Если я исчезну, не верь тому, что он скажет. Я не собиралась оставлять Лену». Нина прочитала эти письма и заплакала. Теперь она знала, что Тамара действительно планировала уйти. Но почему не ушла в тот вечер? Что произошло после ссоры? И почему спустя месяц она появилась у колодца, словно её уже не было среди живых? Эти вопросы оставались без ответа. *** Виктор покинул посёлок через несколько недель. Полиция не смогла доказать, что он навредил Тамаре, но его показания менялись так часто, что сомнения оставались. Лена жила у тётки. Нина старалась помогать ей, как могла. Однажды девочка спросила: — Вы думаете, мама жива? Нина долго молчала. Потом ответила: — Я не знаю, Леночка. — А вы верите, что она вернётся? Нина посмотрела в окно. На улице уже темнело. — Иногда люди возвращаются иначе, чем мы ожидаем. Лена нахмурилась, но больше ничего не спросила. *** Прошло несколько лет. Нина состарилась и стала реже выходить из дома. Но всякий раз, проходя мимо старого колодца, она замедляла шаг. Тамару она больше не видела ни днём, ни ночью. Лишь однажды, ранней осенью, на каменном крае колодца она нашла маленький сухой листок бумаги. Нина подняла его. На листке было написано: «Нина, спасибо, что всё-таки услышала». Почерк она узнала сразу — это был Тамарин. Нина долго держала листок в руках. Потом аккуратно сложила и убрала его в карман. *** Она так и не узнала, что произошло с Тамарой той ночью. Не узнала, добралась ли та до станции. Не поняла, почему её исчезновение осталось загадкой. Но одно она осознала: в тот вечер, услышав крик и удар, следовало не уходить домой и не успокаивать себя мыслью, что это чужая проблема. Нужно было постучать громче. Позвать на помощь. Не бояться чужого недовольства. Ведь иногда человеку нужно не мудрое слово и не обещание, что всё уладится. Иногда ему нужен кто-то, кто не отвернётся в час беды. С тех пор Нина часто напоминала себе: не стоит терпеть, пока всё не закончится трагически. И не стоит молчать, если рядом кому-то страшно.

Вдовий хлеб. В Сухманове есть два правила, которые детям вбивают раньше, чем учат читать. После заката к озеру не ходить. На берегу не оставлять хлеба — ни буханки, ни корки. Почему, вслух не объясняют. Озеро зовут Вдовьим. Старики рассказывают, что давным-давно мужики ушли на лодках снимать сети и не вернулись, а жёны потом всё лето ходили на берег и звали их по именам. Больше из стариков ничего не вытянешь. Об озере в Сухманове вообще говорят мало. Деревня стоит в стороне от трассы. Автобус ходит два раза в день: утром увозит взрослых на птицефабрику в райцентр, вечером привозит обратно, если рейс не отменили. Дома старые, огороды позаросли. За последним забором начинается луг, а за лугом лежит озеро. Вере Сомовой этим летом исполнилось шестнадцать. Родители работали на фабрике посменно, часто сутками, а в сезон заготовок по неделе жили в заводском общежитии. Хозяйство и четверо младших оставались на Вере. Десятилетний Тимоша вечно ходил в ссадинах и вечно хотел есть. Семилетние близняшки Лиза и Маша дрались так, что разнимать их приходилось за косы. Пятилетний Гриша от старшей сестры не отходил и засыпал только у неё под боком. Жили бедно, но дружно. Вера могла из картошки и луковицы сварить суп, за которым все тянулись с тарелками за добавкой. Ревущий Гриша затихал на второй минуте её сказки. Близняшкам хватало одного её взгляда. — Золото, а не девка, — говорили соседки. И добавляли потише: — Матери бы так. В июле из города приехала мамина старшая сестра, тётя Нинель. Нинели Аркадьевне было под шестьдесят. Высокая, сухая, с поджатыми губами, она вышла из автобуса с двумя клетчатыми сумками. Первым делом она сообщила, что дорога отвратительная, жара невыносимая, а дом у сестры как сарай. Мать, отпросившаяся ради неё со смены, кивала и улыбалась. Тётю в семье не любили, хотя вслух этого не говорили. Замужем она не была, детей не завела, подруги возле неё не задерживались. Вера помнила её прошлый приезд: тётя тогда отшлёпала Тимошу за разбитую чашку, а вечером рассуждала, что дети в этом доме растут как крапива у забора. Зачем она приехала теперь, толком никто не понял. — У Нины в квартире ремонт, — сказала мать. — Потерпите месяц. И наутро уехала на смену. Терпела в основном Вера. Тимоша пропадал на улице дотемна, близняшки при тёте замолкали, Гриша прятался сестре за спину. А Вера носила тёте чай, стирала её блузки и дважды перестилала постель, потому что «тут сыростью пахнет». Ещё она выслушивала всё подряд: про давление, про соседей по подъезду, про то, что люди все до единого неблагодарные. Иногда Вера ловила на себе тётин взгляд — долгий, прицельный. Так в магазине разглядывают пальто, на которое не хватает денег. Однажды вечером, когда младшие уснули, тётя вышла к ней на крыльцо. — Как ты это делаешь? — спросила она без предисловий. — Что, тёть Нин? — Не прикидывайся. Они же тебя слушаются. Мелкий за тобой как привязанный ходит. Соседка вчера пирожки принесла, и не матери, а тебе. Я тридцать лет в отделе кадров отсидела, через меня тысяча человек прошла, и ни один меня так не любил. А ты в шестнадцать лет... В чём секрет? Вера пожала плечами. — Да нет никакого секрета. Я их просто люблю. Тётя помолчала, потом поднялась и ушла в дом, так ничего и не ответив. Что прабабка Агафья была знахаркой, в семье знали, хоть и не вспоминали. Жила она здесь же, на краю Сухманова, и от её дома теперь остался только фундамент в крапиве. К Агафье ходили лечиться. Ходили и за другим, о чём не рассказывают. После неё остался сундук с тряпьём, и он так и стоял у Сомовых на чердаке: выбросить его ни у кого не поднималась рука. Через несколько дней после разговора на крыльце Вера проснулась среди ночи. Над потолком скрипели балки — кто-то медленно ходил по чердаку. Потом шаги спустились по лестнице и стихли за тётиной дверью. Утром тётя была в духе и даже похвалила кашу. А на другой день у Веры пропала расчёска — простая, деревянная, со светлыми волосами в зубьях. Вера перерыла весь дом и не нашла. В пятницу тётя объявила, что будет печь хлеб. — Сама, — отрезала она, когда Вера предложила помочь. — По-старому, как бабка пекла. Воду для теста она принесла не из колодца. Вера видела из окна, как тётя возвращается с луга с полным ведром, а солнце к тому времени уже село. Ночью на кухне горел свет. Тётя бормотала над квашнёй, и слова были не русские — шершавые, будто песок пересыпают из ладони в ладонь. Под утро хлопнула входная дверь. В окно Вера увидела, как тётя в ночной рубашке идёт через туманный луг к озеру и несёт что-то круглое, завёрнутое в полотенце. Вернулась она с пустыми руками. Днём тётя сказала, что они идут купаться. Все вместе. Возразить не нашёлся даже Тимоша. Тётя напевала, заплела близняшкам косы, Грише достала из сумки конфету. Вера смотрела на эту новую, весёлую тётю и не понимала, почему ей так нехорошо. Был жаркий полдень, в траве трещали кузнечики. Озеро лежало гладкое: у берега песчаное и светлое, на середине тёмное. Вдоль воды стоял камыш почти в человеческий рост. — Верочка, — сказала тётя таким ласковым голосом, какого Вера от неё ни разу не слышала. — Я тебе гостинец приготовила. За то, что ты со мной столько возишься. Он там, в камышах, в тенёчке, чтоб не заветрился. Сходи потом, поешь. Только одна, мелким не показывай, а то всё растащат. Сама она первой вошла в воду и поплыла — быстро, сильно, далеко от берега. Вера осталась на мелководье и учила Гришу держаться на воде. Тимоша с близняшками возились у кромки. Отвернулась она, может быть, на минуту. Гриша хлебнул воды и заревел, она подхватила его на руки, стала успокаивать. А когда обернулась, у кромки никого не было. Она нашла их в камышах. Тимоша, Лиза и Маша сидели кружком на примятой траве. Между ними лежало развёрнутое полотенце, а на нём — остатки круглого хлеба. Хлеб был тёмный, тяжёлый, мякиш отливал серым. Дети жевали медленно, молча, не глядя друг на друга, будто выполняли порученную работу. — Вы что делаете? Тимоша поднял голову. В глазах у него дрожала мелкая рябь, как на воде. — Он позвал, — сказал Тимоша. — Мы услышали. Гриша вывернулся у Веры из рук, подбежал и запихнул в рот последнюю горбушку. Вера не успела его схватить. Со стороны озера плеснуло. Тётя Нинель стояла по пояс в воде и смотрела на камыши, на полотенце, на крошки. Она открыла рот и ничего не сказала. Потом пошла к берегу, всё быстрее, упала, поднялась и побежала. Мимо детей, мимо Веры, через луг к деревне, путаясь в мокром подоле. Вера кричала ей вслед, но тётя не обернулась. Когда они вернулись, тётиных сумок в доме уже не было. Соседка сказала, что Нинель Аркадьевна уехала последним автобусом. Тряслась вся и даже не попрощалась. Дети не заболели. Никого не тошнило, ни у кого не болел живот. Они поужинали, умылись и легли спать как ни в чём не бывало. Ночью Вера проснулась от тишины. Гриши рядом не было, его половина подушки была холодной и мокрой. Вера нашла всех четверых на крыльце. Они сидели рядком на ступеньках, босые, в ночных рубашках, и смотрели на луг, туда, где за туманом лежало озеро. — Вы чего? — шёпотом спросила Вера. Они ответили разом, одним ровным глухим голосом, будто из-под воды: — Нас ждут. Вера загнала их в дом, заперла дверь и до утра просидела на табуретке у порога. Утром никто ничего не помнил. Только у Гришиной кровати на полу остались мокрые следы маленьких ступней, и пахли они тиной. Мать была на заготовках. Телефон в общежитии стоял на вахте, звонить разрешали до девяти вечера. Вера весь день решала, звонить или нет, и так и не позвонила. Что она скажет? Что дети съели хлеб и ходят во сне? На вторую ночь дети дошли до калитки. Вера стояла, вцепившись в засов, а они молча ждали у неё за спиной, когда она устанет. Баба Устя жила через три дома. Ей было за девяносто, из избы она почти не выходила, и в деревне её побаивались не меньше, чем озера. Вера прибежала к ней на рассвете, нечёсаная, зарёванная, и рассказала всё разом: про расчёску, про воду из озера, про хлеб в камышах, про голоса на крыльце. Старуха слушала молча и теребила край передника. Потом долго смотрела в окно. — Агафьин хлеб, — сказала она наконец. — Я думала, его с ней закопали. Вдовьим хлебом зовётся. Месят на озёрной воде, кладут волос того, у кого долю отнять хотят, и на ночь относят в камыши. Тесто озеро само заговаривает. Кто такой хлеб съест, тот свою долю отдаёт. А озеро как перекупщик: у одного возьмёт, другому продаст, а себе всегда отщипнёт. — Какую долю? — Твою. То, за что тебя люди любят. Тётке твоей это и нужно было. Только съела-то не ты. — И что теперь? — Хлеб на тебя пекли, озеро твою долю ждало. А у малых взять нечего, доля у них с напёрсток. Вот оно их самих и берёт, целиком, за недостачу. Три ночи зовёт. На третью придут, и не удержишь. — Сегодня третья. Баба Устя кивнула. — Пекла она, с неё и спрос. Ей бы к воде идти, своё на откуп нести. Да не пойдёт. Сбежала. — А если я пойду? Старуха повернулась к ней. — Хлеб тебя ждал. Отдашь сама то, что у тебя взять хотели, — детей отпустит. Только понимай, что отдаёшь. Жить будешь. А любить тебя больше никто не станет. Ни братья, ни сёстры, ни мать. Уважать будут, слушаться будут, бояться будут. А любить нет. Вера спросила только одно: — Что говорить? Баба Устя научила её словам и велела зайти в воду туда, где ноги перестанут доставать дно. В полночь, в ночь на тридцатое июля, Вера сама вывела детей из дома. Они шли за ней, держась за руки, с полузакрытыми глазами, и ни разу не споткнулись. Туман на лугу стоял по колено. Камыш шелестел, хотя ветра не было, и в этом шелесте Вера различала имена: Тимофей. Елизавета. Мария. Григорий. Так когда-то вдовы звали с берега своих мужиков, подумала она. Только теперь зовут с воды. У кромки Вера оставила детей и вошла в озеро одна. Днём вода прогревалась так, что в ней можно было сидеть часами, а сейчас обжигала холодом. Вера шла, пока дно не ушло из-под ног, и уже открыла рот, чтобы сказать слова. Рядом плеснуло. В двух шагах из воды поднималась женщина. Мокрые седые волосы облепили ей лицо, ночная рубашка пузырём держалась на поверхности. Это была тётя Нинель. — Ты же уехала, — прошептала Вера. — Уехала. — Голос у тёти булькал, будто в горле у неё стояла вода. — До райцентра доехала. Две ночи на вокзале просидела, а оно зовёт и зовёт. Утром пешком пошла, по трассе. Я же пекла, Верочка. С меня и спрос. Поздно поняла, а всё-таки поняла. Она подняла из воды руку. В пальцах была Верина расчёска. — Весь волос я в тесто не положила. Пожадничала, на второй раз оставила. Забери. Пока он у меня, ты к этому хлебу привязана. Она вложила расчёску Вере в ладонь. — А своё я сама отдам. Тётя отступила назад и ушла под воду — без всплеска, без крика, будто её потянули за ноги. Вера закричала. На берегу заплакал Гриша, тонко и испуганно, своим собственным голосом. За ним заревели близняшки. Тимоша орал: «Верка! Вылезай!» Она выбралась на песок, и все четверо кинулись к ней, вцепились в мокрую рубашку. Руки у них были горячие. Гриша икал от рёва и колотил её кулаком в живот за то, что она полезла в воду. Нинель Аркадьевну искали неделю. Приезжала полиция, водолазы из района дважды прошли озеро, но дно у Вдовьего илистое, а на середине, говорят, есть яма, у которой дна нет вовсе. Тётю записали в пропавшие без вести. Вера сказала, что не знает, зачем та пошла купаться ночью, и это было почти правдой. Мать проплакала три дня. Ремонта в тётиной квартире, как выяснилось, никто и не начинал. Слова, которым учила баба Устя, Вера так и не произнесла. Платить ей не пришлось: за неё заплатили. Осенью Вера снова пришла к бабе Усте. Расчёску к тому времени она сожгла в печке, но спать спокойно всё равно не могла: по ночам ей слышалось, как кто-то с луга зовёт детей по именам. — Долг закрыт, — сказала старуха. — Только тётка-то твоя теперь там. А там голодно. И научила Веру другому хлебу — простому, на колодезной воде, без волоса и без слов. — Это не заговор, это поминки. Раз в год, в ту же ночь, отнесёшь к камышам, она и будет сыта. А сытая чужих звать не станет. Только уж не уезжай отсюда. Я помру, кто ж тогда понесёт. Баба Устя умерла той же зимой. Дети выросли. Тимоша выучился и уехал в город, близняшки вышли замуж, Гриша служит по контракту. Каждое лето они приезжают в Сухманово, и Вера встречает их у калитки. К Вере сватались, и не раз. Только каждый жених звал её в город, а уехать она не могла. Растить своих детей у Вдовьего озера она не захотела. Так и живёт одна в старом доме, недалеко от Агафьиного фундамента. Деревенская ребятня её побаивается, как когда-то бабу Устю, и обходит её калитку стороной. Каждый год в ночь на тридцатое июля Вера печёт круглый хлеб на колодезной воде и до рассвета относит его к камышам. К утру хлеба там нет. В деревне до сих пор рассказывают, что в тихие ночи на мелководье сидит высокая седая женщина. Она расчёсывает пальцами мокрые волосы и смотрит на берег. Если мимо пройдёт ребёнок, она ласково окликает его по имени и спрашивает, не хочет ли он гостинца. Только с тех пор, как Вера носит хлеб, эту женщину никто не видел. Этим летом Гриша приехал не один, а с сыном. Мите пять лет. В первый же вечер он забрался к Вере на колени, на второй уснул у неё под боком, и Гриша засмеялся: «Ну всё, пропал парень». В ночь на тридцатое Вера, как всегда, поставила тесто. Когда она выходила из дома с хлебом в полотенце, Митя спал, раскинувшись поперёк кровати. У камышей было тихо. Вера положила хлеб на примятую траву и уже повернулась уходить, когда с воды сказали: — Хороший у тебя мальчик. Тётя Нинель сидела на мелководье, по пояс в воде. Вера не видела её с той ночи, и тётя ничуть не изменилась за тридцать лет: та же седина, та же мокрая ночная рубашка. Стареть там, видно, было не в чем. — Ласковый, — сказала тётя. — Тебя любит. И посмотрела на Веру тем самым долгим взглядом, каким разглядывают пальто, на которое не хватает денег. — Не про тебя, — сказала Вера. — Знаю. — Тётя опустила глаза на хлеб. — Я сыта, Верочка. Ты носишь, я и сыта. А не станет тебя, кто понесёт? Вера не ответила. Она пошла через луг, не оглядываясь, и только у калитки заметила, что всю дорогу сжимала кулаки. На крыльце сидел Митя, босой, в одной футболке. Вера встала как вкопанная и не сразу решилась заглянуть ему в глаза. Глаза были обычные, сонные, серые, как у Гриши. — Ты где была? — спросил он. — Хлеб носила. — Кому? Вера села рядом на ступеньку и обняла его. Он был тёплый и пах сном. — Одной тёте. Она голодная. Митя подумал. — А меня научишь? Над лугом светлело. Туман сползал к озеру, камыш стоял неподвижно. — Научу, — сказала Вера. — Подрастёшь, и научу. В Сухманове по-прежнему два правила. После заката к озеру не ходят. И хлеба на берегу не оставляют, даже корки. Никто, кроме одного человека, в одну ночь в году. А когда-нибудь — кроме другого.

**Как блаженный Игоша в 1715 году увидел аномальновременной сдвиг** **Часть 1** Ему никто не верил. В московской слободе, пропахшей свежей сосной, конским потом и речной тиной, блаженного Игошу терпели лишь по привычке. Настоящее имя его было Игорь Москвин, и числился он за боярином Трубецким в тягловых крепостных, но после падучей в младенчестве разум его повредился. Соседи кликали его блаженным, мамка Парасковья — иродом, а дьяк из приказа — дурачком божьим, которого и в железа-то ковать грех, а гнать со двора жалко. Тяжелая умственная отсталость, из-за которой Игоша путал слова и пускал слюну, странным образом уживалась в нем с пугающей, почти звериной проницательностью. Когда он не мычал, глядя в пустоту, и не грыз зубами угол собственного тулупа, он мог вдруг выдать такое о конце света или о природе ангелов, что бывалые старообрядцы крестились и сплевывали. За это одни гнали его прочь, боясь сглаза, а другие, тайком от попа, совали в грязную ладонь краюшку хлеба. Летом 1715 года, в липкий, знойный полдень, Игоша, как всегда, шел к Москве-реке. Мать орала ему вслед, грозя сухими кулаками и поминая батоги, но он лишь мелко, дробно смеялся, пуская слюни по подбородку. Ему нравилось сбрасывать с себя ветхие, вшивые порты и бросаться в прозрачную воду нагишом. Это смущало местных девок, пришедших на мостки полоскать лен. — Ирод косматый! — визжали они, прикрывая лица рукавами. — Уйди, срамник! Вот скажу Параське, она тебя в погреб на цепь посадит, ворон считать! Игоша в ответ только фыркал, набирал в пригоршни мутноватой воды и брызгал на них, хохоча во все свое щербатое горло. Девки, охая и причитая, подхватывали корзины и бежали прочь, обещая нажаловаться старосте. В тот день все начиналось как обычно. Левый берег, поросший густым осинником, правый — пологий, песчаный. Жара стояла такая, что даже слепни, казалось, ленились взлетать. Игоша зашел по пояс, смыл с себя корку дорожной пыли и блаженно замер, глядя на свое отражение. И тут мир умер. Звуки не просто стихли — их вырезали огромным тупым ножом. Не стало шелеста листвы, гудения шмелей над цветущей калиной, далекого скрипа телеги и крика петухов на боярском дворе. Не стало даже плеска воды о колени. Игоша замер, разинув рот. Он не слышал собственного дыхания. Он ударил ладонью по воде — брызги взлетели, но удара он не услышал. Вакуум, густой и тяжелый, как расплавленный воск, поглотил слободу. А потом над рекой начал сгущаться туман. Но это не был привычный утренний пар. Это была плотная, молочно-матовая стена, которая не текла с низин, а просто выдавливалась из самого воздуха, отрезая Игошу от обоих берегов. Из этой молочной мглы проступило нечто. Сначала Игоша решил, что у него снова помутился рассудок. Через реку, аккурат от того места, где еще утром была лишь глубокая илистая яма, перекинулся мост. Узкий, серый, без единого бревна или доски, он стоял на тонких, расходящихся в стороны ногах. По нему невозможно было бы проехать на телеге, по нему страшно было бы даже пройти — казалось, дунь ветер посильнее, и тонкая серая нить переломится. Юродивый опешил. Страх, который обычно гнал его под лавку при виде отцовского ремня, вдруг сменился тяжелым, животным любопытством. Соседи не зря шептались, что в Игошу, в его пустую, глупую голову, как в глиняный горшок, иногда заглядывает кто-то Иной. Он сделал шаг из воды на песок, не чувствуя холода. Прищурился, вглядываясь за мост, в ту сторону, где должен был стоять город. И то, что он там узрел, заставило его сначала икнуть, а потом по-настоящему, до желтой лужи под ногами, обмочиться. Там не было ни изб, ни частокола, ни золотых маковок церквей. Там уходили в самое небо темные, прямые дороги, по которым без лошадей и колес, с чудовищным, невиданным ревом (который Игоша не слышал, но чувствовал всем нутром, как дрожь земли) неслись блестящие коробки. Чудовища с огромными, горящими желтым и красным стеклянными глазами. За ними, заслоняя полнеба, стояли стеклянные горы. Не каменные палаты, не терема, а гладкие, прямые столбы из темного, синеватого стекла, пронзающие облака — то, что спустя триста лет назовут небоскребами, вроде Москвы-Сити. Но главный, леденящий ужас ждал его впереди. Прямо на него, сквозь серую мглу и пелену летящих лет, смотрел человек. Он стоял на той стороне, облокотившись на перила невозможного моста. На нем была короткая, белая рубаха без рукавов, открывающая волосатые руки, и на голове — плоский козырек, прибитый к обручу, о каких в Петровской России и слыхом не слыхивали. А в руке он держал длинный, плоский прямоугольный предмет, похожий на маленькую икону без оклада. Человек в белой рубахе поднес эту вещь к лицу, и на темном стекле вспыхнул холодный, мертвый свет. Он смотрел прямо на голого, трясущегося Игошу, и палец его в этот самый момент скользил по светящейся поверхности. Игоша рухнул на колени прямо в мокрый песок. Зубы его выбивали дробь, но не от речной прохлады. Он не знал ни слова «смартфон», ни слова «автомобиль», ни слова «временной парадокс». Он не знал, что такое камера и трансляция. Но его изувеченная, открытая Богу и бездне душа поняла главное: этот гладкий, сытный человек из будущего смотрит на него не как на человека. Он смотрит на него как на диковинную, мерзкую зверушку, заползшую в клетку. Смотрит, чтобы показать другим, таким же гладким людям, и посмеяться. Игоша тонко, по-щенячьи взвизгнул и начал читать молитву. Ту самую, которой учила его покойная баба Гапка, когда клала на темечко холодное сырое яйцо от испугу: — Да воскреснет Бог, и расточатся врази Его, и да бежат от лица Его ненавидящие Его... Яко исчезает дым, да исчезнут... Он зажмурился так, что перед глазами поплыли красные круги. Он молился не о спасении души — о спасении рассудка. Когда он открыл глаза, рискуя увидеть, как стеклянные горы падают на него, над рекой снова стоял обычный июльский день. Пели птицы. Палило солнце. Пахло тиной и навозом. Мост исчез. Дороги исчезли. Стеклянные горы растаяли. Человек в белой рубахе сгинул, словно его и не было. Только на большом пальце правой ноги, там, где кожа всегда была покрыта цыпками и речной грязью, Игоша вдруг почувствовал ледяной холод. Он опустил глаза. На пальце тускло поблескивало гладкое, желтое кольцо из металла, которого не куют ни в Туле, ни на уральских заводах Демидова. Кольцо сидело намертво, вросшее в плоть, и от него вверх по ноге полз едва заметный, тонущий в летнем мареве сизый дымок. Игоша посмотрел на свои грязные, исцарапанные колени. Потом перевел взгляд на реку. И впервые в жизни блаженный Игоша заплакал — не от боли, не от обиды, а от ясного, пронзительного и совершенно здравого понимания того, что конец света уже случился, просто люди из будущего еще не прислали за ними свои ревущие повозки. **Конец первой части** **Часть 2** Первого Игошу увидел местный кузнец, старый Захар. Он как раз шел от ручья, неся на плече тяжелую, еще теплую от горна наковальню, когда заметил у кромки ивняка голого, трясущегося блаженного. Захар с кряхтением опустил железо на траву, отер грязным рукавом пот со лба и тяжелой, перевитой жилами рукой сгреб парня за ворот ветхой рубахи, которую тот так и не успел скинуть. — Ах ты, негодник! — рявкнул кузнец так, что с ближайшей березы сорвалась испуганная сорока. — А ну, пошли! К мамке Прасковье она теперь тебе чертей-то всыплет, мало не покажется! Опять девок на мостках баламутил, бесово семя? Они мне всю работу встали, визжат, холсты роняют! Игоша не пытался вырываться. Он обвис в крепкой руке Захара тяжелым, мокрым мешком, и из его перекошенного рта полился не привычный блаженный лепет, а густой, животный ужас. Он причитал, брызгая слюной, и тыкался грязным лицом кузнецу в плечо: — Чудища глазастые, дядя Захар! Стеклянные горы до самого неба! И человек! Одет как бес, нехристь, в коротких портках, а в руке иконку светящуюся держит, прямо около уха с ней разговаривает! Мне страшно, дядя Захар, мочи нет, там пустота была, пустота! Старый кузнец брезгливо отстранился. Он не поверил ни единому слову. Мало ли что привидится юродивому в июльский зной от духоты. — Будет брехать-то, — буркнул Захар, замахиваясь, чтобы отвесить Игоше крепкий подзатыльник. — Дурень ты, Илюшка, вот и вся твоя правда. Напекло тебе темечко. Или белены объелся на болоте. Ступай, говорю, пока я добрый. Прасковья вон уже, небось, ухват калит. Но Игоша вдруг замер. Его слезящиеся, вечно бегающие глаза остановились. Взгляд прояснился, стал жестким, тяжелым и совершенно, пугающе осмысленным. Он перехватил руку кузнеца, сжимавшую его ворот. Пальцы юродивого, обычно вялые и слабые, стиснули предплечье старого, жилистого Захара с силой стальных клещей. — Я не вру, — тихо, раздельно и чисто произнес Игоша. Голос его изменился — в нем больше не было слюнявой гнусавости. — Я все видел. И я знаю. Захар опешил от такой дерзости и железной хватки дурачка. — Ты чего щеришься, падаль? — прохрипел кузнец, пытаясь стряхнуть его руку. — Дядя Захар, — Игоша подался вперед, обдавая кузнеца запахом речной тины и чего-то чужого, горького, как паленая сера. — Это конец света. Судный день грядет. Надо каяться, грехи свои замаливать, пока колокола не смолкли. Иначе эти чужие люди… они придут за нами. По своим черным дорогам. И нас уничтожат. Спалят огнем бесовским. И даже Великий Государь Петр нас не спасет. У него пушки, а у них — само небо горит. Я знаю. А вы мне не верите. Это вы дурак, дядя Захар. А не я. Тишина повисла над лесом тяжелее, чем давеча. Старый Захар, прошедший и стрелецкий бунт, и шведскую войну, видавший, как вешают за ребра, впервые в жизни почувствовал, как по спине ползет липкая, холодная струйка пота. Он смотрел не в глаза блаженного — в них плескалось чистое, незамутненное безумие. Он смотрел в саму суть сказанных слов. «Само небо горит». Оскорбление, брошенное крепостным, было невиданным. Но ужас, который внушал этот мокрый, вонючий мальчишка, был страшнее батогов. Захар взревел, сбрасывая морок. Нельзя бояться дурака. Дурак — он и есть дурак, хоть и заговорил баснями. — Ах ты каналья! — взревел кузнец, багровея всей своей бычьей шеей. — Я тебе покажу, как старших обзывать! Я тебе сейчас всю дурь-то из спины вышибу! Он отпустил ворот, схватил с земли свежий, гибкий березовый хворост и с оттягом, со свистом опустил его на тощие плечи Игоши. — Пошел! — ревел Захар, гоня парня вдоль по узкой лесной тропе. — К Прасковье! Пусть она тебе ума вправляет, раз моего не понимаешь! Марш! Игоша не кричал от боли. Он бежал, спотыкаясь о корни, путаясь в высокой траве, и продолжал выкрикивать свои страшные пророчества, оборачивая к кузнецу белое, искаженное лицо: — Они уже смотрят! Они уже записывают нас, дядя Захар! Как мы тут в грязи копошимся! Для них мы — звери! Так они оба, один — тяжело дыша и размахивая хворостиной, другой — подвывая и причитая о конце времен, вырвались из-под спасительной тени леса прямо во двор. И тут же, словно кара Господня, на их пути выросла Прасковья. Мать Игоши стояла посреди двора, уперев руки в крутые бока. Лицо ее было свекольным от праведного гнева, в правой руке она сжимала тяжелый, просмоленный мужнин ремень, а в левой — мокрую тряпку, которой только что терла выскобленные добела доски крыльца. — Ах вы, ироды! — взвизгнула она, и голос ее перекрыл даже бас кузнеца. — Где шлялись?! Ты, Захар, чего моего убогого по лесу мытаришь? Аль забыл, как я тебя в прошлом годе от лихоманки травами отпаивала? А ты! — она ткнула ремнем в грудь сына. — Срамник! Мокрый весь, тиной провонял! Я тебе сейчас всю память-то отшибу! Она шагнула к Игошe, замахиваясь. Но тот не отшатнулся. Он вдруг рухнул перед ней на колени прямо в пыль, обхватил ее ноги своими худыми руками и уткнулся лицом в ее грязный подол. — Мати, — глухо, в ткань, сказал он. — Не бей. Слушай. Прасковева замерла с занесенным ремнем. Таким тоном Игоша не говорил никогда. — Там, за рекой, — продолжал он, не поднимая головы, и плечи его затряслись уже не от страха, а от сдерживаемых рыданий. — Там не ад. Там хуже. Там люди без Бога живут, в железных коробках. Они нас уже видят, мати. Они смотрят на нас через свои светящиеся доски и смеются. Они придут. Скоро. Стекло и железо пожрет дерево. Захар тяжело опустил хворостину. Его широкая ладонь сама собой сложилась в троеперстие, и он медленно, неуверенно перекрестился на купол далекой, невидимой отсюда церквушки. Прасковья смотрела на сына сверху вниз. Ремень в ее руке дрогнул. Она видела перед собой не блаженного дурачка, пускающего пузыри, а своего мальчика — избитого, грязного, вжавшегося в ее юбку. И от его слов веяло такой ледяной, могильной правдой, что гнев ее испарился, сменившись глухим, бабьим ужасом перед неведомым. Она медленно опустила руку. Ремень со стуком упал на крыльцо. Прасковья перекрестила склоненную голову сына, а затем, сама не зная зачем, перекрестилась и сама. — Цыц, — тихо, севшим голосом сказала она. — Иди в избу. Иди, горе мое. Я тебе воды согрею. Она попыталась поднять его, но Игоша вдруг задергался в ее руках, замычал и вцепился в землю. Прасковья и Захар переглянулись. — Что с тобой, Илюш? — испуганно спросила мать. — Кольцо, — прохрипел Игоша, пытаясь спрятать правую ногу под себя. — Оно жжет. Захар шагнул вперед, оттеснив Прасковью. Он присел на корточки, разглядывая ногу юродивого. На большом пальце, прямо на сгибе, тускло светилось в полуденном солнце гладкое желтое кольцо. Оно не блестело, как золото. Оно казалось сделанным из застывшего яичного желтка. И от него, от самой полоски металла, в кожу Игоши уходила едва заметная, тонкая черная нить, похожая на вросшую жилу. Кузнец протянул было руку, чтобы потрогать диковину, но Игоша взвыл раненым волком и отдернул ногу с такой силой, что ударил Захара пяткой в грудь. — Не трожь! — крикнул юродивый, отползая назад на спине. — Оно оттуда! Оно меня метит! Оно их сюда тянет! В этот момент со стороны Москвы-реки, оттуда, где Игоша видел стеклянные горы, донесся звук. Это не был гром. Это был низкий, вибрирующий гул, от которого завибрировали стекла в крошечных оконцах избы, а вода в стоящем у крыльца ведре пошла мелкой рябью. Гул нарастал, становясь тяжелым, механическим ревом. Захар вскочил на ноги, его лицо снова побагровело, но теперь уже не от гнева, а от животного страха. — Пожар? — просипел он. — Или Государь пробу пороха на Пушечном дворе дает? Но Прасковья, бледная как полотно, смотрела не на небо. Она смотрела на своего сына. Игоша больше не плакал. Он сидел в пыли, раскачиваясь из стороны в сторону, и тихо, монотонно смеялся. По его грязной щеке, оставляя светлый след, катилась одна-единственная, крупная слеза. А желтый металл на его пальце начал медленно, почти незаметно нагреваться, наливаясь изнутри тусклым, тревожным багровым светом. **Часть 3** Боярин Трубецкой, человек новой, петровской закалки, привыкший дышать сырым ветром на верфях и считать пуды уральского железа, в чудеса не верил. До вчерашнего дня. Слух о блаженном, который на реке узрел стеклянные терема и бесов в коротких портках, дошел до его усадьбы к вечеру. Сперва князь лишь брезгливо поморщился, велев конюху всыпать холопам плетей за пустые брехни, но чем гуще синел за окном июльский вечер, тем назойливее в голове, под париком, зудела одна мысль. Он вспомнил, как сам, будучи отроком в Немецкой слободе, смотрел в голландскую трубу на лунные кратеры, и как немело сердце от понимания, что Господь создал мир куда огромнее, чем пишут в Святом Писании. «А что, если дурак не врет?» — подумал Трубецкой, ворочаясь на влажных от духоты голландских простынях. Сон не шел. — «Что, если Господь и впрямь отворил ему щель во времени, дабы устрашить? И что за кольцо на ноге? Золото с ноги бесовской? За такую диковину кунсткамера государева отсыплет серебра столько, что можно новую конюшню заложить». Едва первый петух возвестил о сером, сыром рассвете, боярин велел заложить легкий возок. Двор Москвиных он застал в то самое утро, когда Прасковья, подоткнув за пояс мокрый подол, возилась у плетеной изгороди. Она промывала щелоком деревянные лотки для просушки рыбы. Солнце еще не встало, и от реки тянуло тяжелым, гниловатым туманом. — Здравствуй, Прасковья, — голос Трубецкого, привыкший перекрывать шум стройки, заставил женщину вздрогнуть и уронить лоток в грязь. — Не под каблук мужнин попала, я смотрю. Где блаженный твой? Прасковья, узнав хозяина, с которого кормилась вся ее семья, побелела и попыталась упасть в ноги, но Трубецкой лишь отмахнулся. — Будет кланяться. Слушай меня. Вчера твой Ирод на реке кричал про стеклянные горы и людей без креста. Правда то или белены объелся? Мать переглянулась с вышедшим на крыльцо Захаром-кузнецом. Кузнец хмуро теребил в руках картуз, не смея поднять глаза на барина. Прасковья сглотнула, вытерла руки о передник и заговорила быстро, сбивчиво, пересказывая вчерашний ужас. Она говорила о ревущих коробках без лошадей, о гладком человеке с иконкой у уха и о том, как Игоша, всегда бывший пустым сосудом, вдруг заговорил чистым, страшным языком о конце света. Трубецкой слушал, скрестив руки на груди. Лицо его оставалось каменным, но пальцы, затянутые в тонкую кожу перчатки, побелели от напряжения. — Зови, — коротко бросил он, когда Прасковья выдохлась. — Хочу сам на его бесовские горы поглядеть. И ногу покажи. Прасковья юркнула в избу. Вскоре она выволокла Игошу за шиворот. Юродивый шел покорно, но ноги его заплетались, а глаза были подернуты той самой мутной пленкой, что обычно застилала их перед приступами падучей. Он был одет в сухую, чистую рубаху, но от него по-прежнему густо несло речной тиной и чем-то чужим, горьким, словно он надышался дыма от сгоревшей серы. — Смотри на меня, Игорь, — велел Трубецкой, когда мать подтолкнула сына вперед. Игоша поднял голову. Взгляд его на мгновение прояснился, стал тяжелым и осмысленным, как вчера в лесу. Он узнал боярина, склонился в низком, до самой земли, поклоне и снова забормотал: — Батюшка-барин… не вели казнить… Грядет глад и железо… Стекло ихнее нас пожрет… — Цыц, — оборвал его князь. — Про стекло я слышал. Прасковья, покажи. Мать упала на колени, схватила грязную, исцарапанную ступню сына и с трудом, преодолевая слабое, но упорное сопротивление, выпрямила палец. Трубецкой присел на корточки. Он был человеком науки, видел и янтарь, и малахитовую зелень, и самородное золото, которое мыли в сибирских ручьях. Но этот металл не был похож ни на что. Кольцо тускло желтело в утреннем полумраке, но не блестело. Оно казалось литым, монолитным, без единого шва, словно само проросло сквозь грязную кожу, срослось с ногтем. Боярин осторожно, кончиком перчатки, коснулся металла. Кольцо было ледяным. Отдернув руку, Трубецкой заметил то, чего не разглядели в суматохе вчера: от внутренней стороны ободка, прямо под кожу, уходила тончайшая, не толще волоска, темная нить. Она не была нарисована или вытатуирована — она пульсировала. Боярин прищурился, склонившись почти к самой пыли. Нить медленно, едва заметно сокращалась, как паутинка на ветру, и уходила куда-то вглубь плоти, к кости. — Матерь Божья… — выдохнул князь, осеняя себя крестом. — Что ж это за порча? — Жжет, барин, — тихо, совершенно здраво сказал Игоша. — Как муравей под кожу залез. И гудит. Слышишь? Трубецкой замер. Он не слышал ничего, кроме квохтанья кур за забором. Но боярин слишком долго жил среди грохота пушек и визга пил, чтобы не отличить настоящий звук от морока. Он задержал дыхание, напрягая слух, и через секунду почувствовал его. Не ушами — зубами, костями черепа. Едва уловимый, низкочастотный гул, идущий не от реки и не от усадьбы, а словно бы из самого центра земли. — Слышу, — севшим голосом подтвердил князь и резко поднялся, отряхивая колени. — В дом его. Он первым вошел в низкую, душную избу, смахнул с лавки крынки с молоком и сел, тяжело опершись локтями о колени. Игошу втолкнули следом. — Садись, — приказал Трубецкой, указывая на место напротив. Юродивый не сел на лавку. Он опустился прямо на земляной пол, поджав под себя ноги, и обхватил колени руками. Кольцо на его пальце в полумраке избы начало едва заметно наливаться багровым светом, пульсируя в такт подземному гулу. — Говори, — велел боярин, вглядываясь в лицо крепостного. — Все, как было. Не юродствуй. Я пойму. Игоша облизнул пересохшие губы. Слюни больше не текли по его подбородку. — Там не ад, батюшка-барин, — начал он, и голос его звучал пугающе ровно. — В аду хоть черти свои, русские, мытарят. А там — пустота. Они Бога выжгли. У них вместо икон — доски светящиеся. Они на нас через них смотрят. Тот, в белых портах, он пальцем по доске водил, и я видел, как он смеется. Он нас за червей держит, что в навозе копошимся. А мост тот… он не из дерева. Он из пустоты сплетен. И по нему скоро поедут их повозки. — Зачем? — спросил Трубецкой. — Что им нужно? Наш лес? Наше железо? Игоша впервые за все время усмехнулся. Улыбка вышла кривой, безумной и бесконечно старой на его юном, изможденном лице. — Им не нужно железо, барин. Им нужно время. Они придут не грабить. Они придут, чтобы переписать нас. Как дьяки в приказе переписывают мужиков в тягло. Мы для них — черновик. А кольцо… — он поднял ногу, и пульсирующий багровый свет отбросил на низкий потолок пляшущие тени. — Оно не порча. Это печать. Якорь. Они бросили его мне, чтобы зацепиться за наш год. Чтобы ниточка их пустоты не оборвалась. Я ее чувствую. Она тянет их сюда. С каждым днем она становится толще. В избе повисла тяжелая тишина, нарушаемая лишь гудением одинокой мухи о стекло. — Сними, — приказал Трубецкой. — Дай сюда. — Нельзя, барин, — Игоша плотнее прижал ногу к груди. — Если ты его тронешь, ниточка лопнет. А когда она лопается, там, у них, становится больно. Очень больно. И тогда они присылают не человека с иконкой. Они присылают огонь. В этот момент со стороны Москвы-реки, перекрывая далекий гул колоколов к заутрене, раздался звук. Он не был похож на рев, который слышал Игоша в своем видении. Это был чистый, пронзительный свист, разрезающий воздух. Ему вторил низкий, утробный механический рык. Земля под ногами мелко, но ощутимо дрогнула. Со стола упала и разбилась глиняная плошка. Трубецкой вскочил на ноги, выхватывая из ножен шпагу. — Коня! — рявкнул он, бросаясь к двери. — Всех мужиков с рогатинами к реке! Быстро! Он выскочил на крыльцо, щурясь от ударившего в глаза солнца. Над дальним лесом, там, где изгибалась Москва-река, медленно поднималось нечто. Оно не было похоже ни на птицу, ни на облако. Это был идеальный, зеркально-черный диск, плоский, как блин, который висел в воздухе без единого движения, не имея ни крыльев, ни веревок. От него и шел тот самый пронзительный свист. Трубецкой замер, забыв про шпагу. Холодный, липкий ужас, которого он не знал ни в шведских окопах, ни на допросах в Тайном приказе, сковал его горло. Это была не шутка юродивого. Это не было знамением с небес. В этом холодном, геометрически правильном металле не было ничего Божьего. В нем была только глухая, равнодушная, бесконечная пустота. — Игоша… — прошептал боярин, не оборачиваясь, чувствуя, как по спине, под дорогим камзолом, ползет ледяная струйка пота. — Ты знал. Из темноты избы, из-под низкой притолоки, раздался тихий, скулящий смех. Блаженный сидел на полу, раскачиваясь, и смотрел на свои колени. Багровое свечение на его пальце становилось с каждой секундой все ярче, наливаясь тяжелым, вишневым жаром, словно внутри желтого металла просыпался маленький, злой ад. Черный диск над рекой медленно, без спешки, повернулся к усадьбе Трубецкого своей нижней, идеально гладкой стороной. **Часть 4** Боярин понял это нутром, почуял тем самым животным страхом, что передается с кровью от пращуров: воевать. Пушками на лафетах, пищалями и бердышами против того самого иного мира — дело пустое, гиблое. Только войско зря поляжет в грязь, да и самому ему, князю Трубецкому, от такой кары небесной не уберечься. Он медленно, дрожащими пальцами, сложил их в троеперстие, поднял руки к низкому, давящему небу и зашептал молитву, которой не вспоминал с самого отрочества: — Отче наш, сущий на небесах… И мир моргнул. Черный, зеркальный диск над рекой не взорвался и не улетел. Он просто истаял, как кусок рафинада в кипятке, рассыпался на невидимые глазу хлопья. Вместе с ним исчез и подземный гул, от которого ломило зубы. Пропал и запах паленой серы. Игоша, сидевший на земляном полу, вздрогнул и часто заморгал, словно просыпаясь от тяжелого сна. Боярин перевел взгляд на его ноги. Большого пальца правой ступни больше не стягивало мертвое желтое кольцо. Кожа была чистой, в цыпках и речной грязи, и лишь на сгибе багровел свежий, глубокий отпечаток — ровный желтый круг, словно от раскаленной монеты. Металл ушел так же внезапно, как и появился, не оставив после себя ни крови, ни разорванной плоти. Трубецкой тяжело выдохнул, убирая шпагу в ножны. Руки его мелко тряслись. — Государю… — прохрипел он, глядя в пустоту. — Государю доложить немедля. Созвать комиссию. Иноземных мастеров с их трубками зрительными… Но договорить ему не дала Прасковья. Мать рухнула в ноги князю прямо в пыль, обхватила его сапоги, пачкая дорогой бархат грязью и рыбьей чешуей. — Нет, батюшка-князь! — заголосила она, давясь слезами. — Не губи! Не в коем разе не езди к Великому Государю! Петр Алексеевич — он муж грозный, скорый на расправу. Подумает, что сын мой — само бесово отродье, что я, грешница, с лешим спозналась! Не надо, милостивый князь! В железах сгноят Игошу, под топор на Болотной площади отправят! Жаль стало князю этого несчастного, вонючего юрода. Не был Игоша похож на одержимого — в глазах его после исчезновения диска стояла лишь глухая, выжженная пустота. — Встань, Прасковья, — брезгливо, но тихо сказал Трубецкой, отступая от нее. — Не доносчик я. Он обвел тяжелым взглядом двор, посмотрел на бледного Захара, жавшегося у крыльца, и произнес так, что каждое слово впечаталось в утренний воздух: — Слушайте меня все. И ты, кузнец, и ты, баба. О том, что здесь было, вы языки себе проглотите. А ты, Игорь… — князь перевел взгляд на юродивого. — На тот берег более ни ногой. Узнаю, что ходишь — велю в погреб спустить и на цепь посадить. Под страхом смерти мучительной. Всем повиноваться. Люди склонили головы. Страх перед земным князем оказался сильнее страха перед стеклянными горами. И действительно, большей такого ужаса не случалось. Жизнь слободы вернулась в свою колею: пахло навозом, визжали девки, стучал молот в кузне. Сам Трубецкой той же осенью ушел с полками под Нарву, где и сложил голову, так и не доложив государю о стеклянных теремах. Прасковья тайком мазала сыну багровый след на ноге лампадным маслом, и кожа со временем затянулась, оставив лишь едва заметное желтоватое пятно. Правда, спустя двести лет, в 1912 году, уже на окраинах разросшегося Санкт-Петербурга, один из рабочих Обуховского завода, возвращаясь со смены по берегу Невы, видел этот странный портал. Не черный диск, но дрожащую, радужную прореху в воздухе, за которой угадывались те же прямые, уходящие в облака столбы и повозки без лошадей. Дело замяли, списав на белую горячку от монопольки. А потом пришел век железа и пара, сменившийся веком моторов. В 1938 году, когда по Москве уже ходили троллейбусы, в архивах новообразованного НКВД всплыли старые, пожелтевшие доносы и отчеты тайного приказа. Дело было немедленно засекречено. Сам Иосиф Виссарионович Сталин, человек с феноменальной памятью на диковины, изучив бумаги, наложил на папке размашистую резолюцию красным карандашом: «Разглашение запретить под страхом расстрела без суда и следствия». И о стеклянных горах забыли на долгие десятилетия, списав на мракобесие царских дьяков. Но память земли оказалась крепче архивных печатей. Уже в 2003 году, в эпоху нейросетей, спутникового телевидения и интернета, один дальнобойщик, заночевавший на старой стоянке у той самой излучины Москвы-реки, где когда-то голый Игоша бросался в воду, увидел в небе беззвучно висящий черный диск. Испуганный, он приехал в Москву и попал в студию телеканала ТНТ, в ту самую передачу «Необъяснимо, но факт», которую вел Сергей Дружко. Мужик сидел под софитами, мял в руках кепку и сбивчиво рассказывал о тишине, о мосте из пустоты и о том, как почувствовал на себе чужой, изучающий взгляд. В зале смеялись скептики, в аппаратной выверяли уровни звука, а режиссер в наушниках махал руками, требуя больше эмоций для рейтинга. Но что это было на самом деле — блуждающий сгусток плазмы, массовый психоз, играющая шутка нейросети или тот самый прорех во времени — никто так и не смог понять. И даже сейчас, когда в кармане у каждого школьника лежит светящийся прямоугольник, до боли похожий на ту «иконку» в руке человека из будущего, когда нейросети пишут стихи и предсказывают погоду, мы все так же копошимся в своей грязи. Конец света не случился. Его просто поставили на паузу. А где-то там, за гранью нашего понимания, гладкие люди в белых рубахах все так же облокотились на перила невозможного моста. Они подносят к лицам свои светящиеся доски, скользят по ним пальцами и продолжают смотреть на нас. Не как на людей. Как на диковинных, мерзких зверушек, заползших в клетку забытого, пыльного времени. Андрей Музюкин