Ведьма.
Районный отдел милиции №54 в одном из провинциальных городов. В кабинете сидели двое оперативников. Один из них, старший лейтенант. Мужчина лет 30. Широкий в плечах, с шеей борца. Коротко стриженые черные волосы, местами тронула седина. Старший лейтенант усердно вчитывался в текст заявления:
— Вот пишут! Сам черт ногу сломит. Нет, ну ты глянь: " средний человек, среднего роста, непримечательной внешности... " И как по таким приметам раскрывать все эти кражи?
Он поднял усталые глаза на собеседника. Молодой, крепкий парень. Высокий рост, светлые волосы. Звание: лейтенант милиции.
— Эй, Сань! Я к тебе обращаюсь.
—Угу. Промычал в ответ Саня.
— Все у него «среднее», и где этого злодея искать?
— Ага прозвучал ответ.
— Чего Ага?
Старший лейтенант взглянул на Саню. Тот с невозмутимостью просматривал страницы желтой газеты.
— М-да, —протянул он и взъерошил волосы на голове.
— Эй, вундеркинд, ты работать будешь? — начал терять терпение старший лейтенант.
— Угу. К экстрасенсу обратиться нужно.
Старший лейтенант удивленно взглянул на Саню.
— Нет, серьезно, Петрович. Вот гляди: «Потомственная ведьма Моргана предсказывает по фотографии. Найду пропавших людей». Прочитал он объявление в газете.
— И чё? — прозвучало в ответ.
— Да дело глухое, хоть к этим обращайся. «Ну все равно других вариантов нет!» —растерянно произнес Саня.
— Если мы ещё и к колдунам обращаться станем, Дуб точно по шапке даст. Итак, раскрываемость низкая…
Старший лейтенант безнадежно махнул рукой. Дубом они между собой называли своего начальника, Дубовина Илью Ивановича.
—Давай Петрович, сходим, интересно же. — не унимался лейтенант.
— Интересно ему. Бес толку все это. Развод.
Он немного подумал и добавил:
—Ладно, пошли, искатель непознанного. Хоть разомнёмся.
Оперативники встали со своих мест и захватив верхнюю одежду, вышли из кабинета. Закрыв ключом дверь кабинета, они подошли к окну дежурки.
— Если шеф искать будет, мы по делу беспредельщика, который сумки у бабок вырывает. — сообщил Петрович дежурившему сержанту и вышел на улицу.
Следом выскочил его напарник, лейтенант Лепехин Александр.
На улице холодало. Слабый ветерок беспокойно шевелил жёлтые листья деревьев.
— Ну, и где твоя колдунья живет. — зябко передернув плечами, спросил Петрович.
— Да, не моя она. А живет на улице Путиловцев 13, кв. 20. — Отозвался Саня.
— Соседний квартал, ну, двинули.
Лейтенант с тоской посмотрел на серое небо и жалобно спросил:
— Может на автобусе?
— Пёхом, мой дорогой друг. Опера ноги кормят. «Пошли», – наставительным голосом произнес Петрович.
После чего он бодрым шагом пошел по улице. Следом, подняв воротник куртки, быстро зашагал Саня.
До указанного в газете адреса они дошли довольно быстро.
Дом, где жила экстрасенс, представлял собой обычный панельный дом. Серая, унылая пятиэтажка с деревянными дверями. Окна, выкрашенные в светлые тона, будто подрожали желтым краскам надвигающей осени. Они даже немного украшали серое здание.
Оперативники подошли к подъездной двери. Первым вошёл Саня, за ним Петрович. Подъезд принял оперативников безрадостными, плохо окрашенными стенами. Пол подъезда был на удивление чист.
Нужная квартира оказалась на втором этаже. Мужчины молча поднялись на этаж, пройдя мимо ряда разбитых почтовых ящиков. Петрович бросил взгляд на это безобразие. «Шпана малолетняя» – угрюмо подумал он. Вот и нужная квартира. Деревянная дверь, окрашенная коричневой краской, без изысков. На двери белый номерок с чёрной цифрой 20.
Оперативники немного постояли возле двери, прислушиваясь к тишине подъезда. Наконец Петрович нажал черную кнопку звонка. Послышалось шуршание замка и дверь квартиры распахнулась.
Перед ними предстала высокая женщина в темном, плотном платье до пола. Оно полностью скрывало фигуру женщины. Никаких украшений на ней заметно не было. Черные как смоль волосы, сзади затягивались в тугой узел. Густо накрашенные глаза пристально смотрели на вошедших мужчин. Тонкие губы без следов помады, плотно сжаты в тонкую полоску. Женщина не проронила ни звука. Мужчины, немного растерянные такой встречей, молча смотрели на хозяйку квартиры. Молчаливая пауза затягивалась.
— Мы по объявлению. — первый начал Петрович.
— Сто рублей. — произносила обладательница платья и пристально уставилась на Петровича, словно она была удав, а он – кролик.
Оперативники переглянулись.
— Да, конечно. — пробормотал Саня.
Женщина развернулась и прямая, словно высокая темная башня, плавна ушла в комнату. Петрович и Саня проследовали за ней.
Комната представляло собой темное помещение, с убогой обстановкой. Простые, но плотные шторы не позволяли осеннему солнцу заглянуть в помещение. По середине комнаты стоял круглый стол, некогда выкрашенный синей краской. Но краска потускнела, местами виднелись темные, прожжённые пятна. За столом восседала хозяйка квартиры. Напротив нее, возле стола, находились два табурета. Оперативники заняли их и Петрович протянул листок, с чёрно-белым снимком пожилой женщины. Недавней жертвы преступника. — Вот на эту женщину напал злодей. Вы можете нам сказать кто это сделал?
— Ну, я работаю в несколько другом амплуа.
— Ясно. — молвил Петрович четко показав, что дальше здесь находиться нету смысла.
Женщина, вздрогнув, словно почувствовав уходящие деньги, пристально всмотрелась в полученный снимок. Немного помолчав, она произнесла:
— Я вызову духов подземного мира.
Саня непроизвольно дернулся. Видимо дало себе знать уличение мистическими рассказами. Он с детства верил во все таинственное и необычное.
— Не пугаетесь, я оберегу нас защитной пентаграммой.
Женщина опустила руку под стол и достала оттуда керамическую чашку с солью. Взяв щепотку, она не очень внятно зашептала, рассыпая соль по столу. Петрович тяжело вздохнул и продолжил смотреть этот спектакль абсурда. Ни колдунам, ни экстрасенсам он не доверял. Считая все это способом облапошивания людей. Слова, произносимые ведьмой, хоть и были знакомы, но смысл сказанного улетучивался от него. Он смог разобрать только одно: духи, помощь, заклинаю, отец милосердный. Наконец она закончила сыпать соль. И перед оперативниками предстала пятиконечная звезда, из белоснежной соли. Поставив чашку на стол, она достала откуда-то снизу черную свечу и воткнула ее в соль. В руке женщины появился спичечный коробок. «Ловко» мысленно восхитился Петрович.
Саня сидел тихо, как первоклассник перед строгим учителем, и во все глаза смотрел на женщину. Чиркнув серой головкой о коробок, вспыхнул маленький огонек.
— Развейся тьма! Я, Моргана, разгоняю тьму! — крикнула женщина и зажгла свечу. После чего откинулась на спинку стула и устремила свой пронзительный взор в верх. Саня непроизвольно посмотрел туда же. Белый потолок украшала одинокая лампочка, висевшая на черном проводе. Больше ничего примечательного не было, ни духов, ни чего другого.
— Асмодей! — воскликнула она и развела руки в сторону. После чего властно произнесла: — Астарот и Везельвул, будьте моими свидетелями.
В самом темном углу комнаты стояли двое:
Один, высокий закутанный в зеленых плащ, державший посох. Он устало сложил свои руки на посохе, упершись подбородком в ладони. Мужчина внимательно следил за ведьмой.
Другой, полный мужчина, был одет в очень дорогой костюм. Его пухлые пальцы украшали кольца и перстни с крупными камнями. В отличии от своего собеседника он не смотрел на ведьму, а занимался более важным делом. Мужчина поднес правую руку к лицу и критически оглядел красный рубин на безымянном пальце. Слегка дунув на него, он потер камень об лацкан пиджака. После чего снова поднёс его к лицу, любуясь багровыми переливами.
— Что-то я не припомню её. — прищурив глаза произнёс, тот, что с посохом.
Его собеседник, достав из внутреннего кармана золотой лорнет, с ручкой из слоновой кости, взглянул сквозь него на ведьму.
— Да, действительно, дорогой Верделет. Дама мне не знакома, но что-то в ней есть. — Не вижу никакой силы, пустышка.
— Ничего вы не смыслите в женщинах. — пристально рассматривая хозяйку дома, произнес мужчина с лорнетом. — Может к себе возьмем? Тело еще не увяло.
— Новую куклу захотел?
Фигура с лорнетом улыбнулась.
— Да, мне всё равно, бери если хочешь. — устало произнес Верделет не меняя позы.
— Люцифер! —Басом крикнула ведьма, запрокинув голову.
Фигура с посохом вздрогнула, и осмотрелась вокруг.
— Патрона боитесь? — с улыбкой произнес полный мужчина.
— Да, ну тебя Мамона. Подальше от начальства, поближе к шабашу.
Мамона ничего не ответил, лишь капризно скривил толстые губы.
— Покажись! Предстань перед нами. — закричала ведьма и уронила голову на грудь. Откуда-то с боку послышались нечленораздельное бормотание.
— По-моему, она шарлатанка. — очень тихо произнес Саня.
— Подождем, потом предъявим. — Также тихо ответил Петрович.
Разыгрывающийся спектакль начал потихоньку его веселить.
— Заклинаю всеми демонами ада, я вскрываю печать Соломона.
Ведьма сжала кулаки перед собой и начала крутить ими имитируя разрывание бумаги.
— Бред. — Фыркнул Мамона и убрал лорнет во внутренний карман.
— Нет, нельзя так порочить высокое искусство! — с негодованием воскликнул Верделет. — Я сейчас.
И Верделет, запахнувшись в плащ, вошел в стену.
Петровичу показалось движение в углу, и он повернул голову в направлении звука. Но в углу была лишь темнота. «Показалось». — подумал он. – «Пора кончать представление». В темном углу, куда только-то посмотрел оперативник стоял один Мамона. Но он был не видим человеческому взору, и не слышим, ибо принадлежал другому миру.
***
В неубранной однокомнатной квартире сидел худой небритый человек. Одет он был в засаленную майку и синие трико с пузырями на коленях. Сидел он на стуле, перед ним находился обшарпанный табурет. Крышка табурета застилала газета, на ней полупустая трехлитровая банка с пивом и граненный стакан. Вокруг валялись огрызки рыбы, чешуя и плавники. Рядом лежал крупный карась, печально дождавшийся своей очереди. Человек смотрел юмористическую передачу, транслируемую на черно белом экране телевизора.
Внезапно прям перед ним появилась высокая фигура, с развивающимся зеленым плащем. В руке он держал посох, с которым обычно ходят пилигримы в фильмах. Глаза его горели красным, дьявольским огнем. На голове возвышались загнутые, крупные рога. Они слегка дымились. От фигуры шел стойкий запах перегнившей листвы.
Человек открыл от удивления рот. На губе повис не дожёванный плавник. Он недоуменно посмотрел на банку, затем на фигуру.
— А ну пойдём со мной. Любитель бабушкиных кошельков.
Фигура в плаще схватила мужчину за край майки и словно провинившегося котенка подняла с табурета.
— Ай! — пискнул человек, и они исчезли
***
В тот же миг, возле стола, где восседала ведьма, появился человек в майке. Он безумно вращал глазами и бестолково крутил головой.
— Мать, честная! — удивленно вскрикнул Петрович.
Ведьма не шевелилась она только бессильно уронила руки перед собой, глаза закатилась.
Спустя пару секунд человек исчез. Запахло серой.
Петрович вскочил, уронив табурет. Ему явно было не по себе. По телу побежали мурашки. Спина покрылась холодным потом. Впервые он столкнулся с действительно с чем-то непознанным.
— Чертовщина. — пробормотал Саня, вскочив вслед за старшим лейтенантом.
Ему было откровенно страшно. В каждом углу мерещились зловещие тени. В памяти разом всплыли все прочитанные мистические истории. Только теперь они проявились наяву.
Ведьма, склонив голову, сама находилась в шоковом состоянии. Для неё это было крайне невероятно и поэтому она не знала, как ей себя вести.
— Пошли от сюда. — толкнул Петрович Саню и направился к выходу.
Саню не пришлось уговаривать. Он вытащил из кармана сотенную бумажку и бросил ее на стол. После чего резво выскочив в коридор, захлопнув дверь.
Ведьма, услышав стук, захлопнувший двери, подняла голову. Взгляд ее был растерян. Лицо побледнело. Густая туш на глазах потекла.
— Что за... — растерянно произнесла она.
Но договорить ей не дали. Из темноты угла вышли две фигуры. Настоящие демоны ада: Верделет, следящий за ритуалами на шабаше и доставляющий на них ведьм, и его спутник – Мамона. Демон неумеренного богатства и роскоши.
— Пошли. — коротко бросил тот, что с посохом.
Мамона, плотоядно улыбаясь смотрел на нее.
***
Стоя на улице, перед подъездом, Петрович достал пачку сигарет. Руки предательски дрожали. Его глаза действительно видели проявление чуда, но разум отказывался в это верить.
— А ты мужика видел? — прикуривая, спросил он.
— Бухать не буду с пацанами, по девкам бегать перестану. Женюсь!
Петрович растерянно посмотрел на Саню. После чего помотав удивленно головой произнес:
— Карась это был. Мелкий жулик.
***
Прошло два дня. В отделение милиции № 54 прибежал взъерошенный мужчина, в черном пальто. Карасев Владимир Михайлович, мелкий жулик. Во всём признавшись, он написал явку с повинной. Он на коленях умолял оперативников запереть его в одиночной камере, с самым большим замком. Его забрала бригада скрой помощи.
Моргана, она же - Авдеева Светлана Михайловна, пропала при невыясненных обстоятельствах. Дело об ограблении старушек было закрыто.
Автор: Славик
Неотпетый.
Эту историю мне рассказывала бабушка. Она выросла в Глухове, деревне, которой теперь нет даже на картах. А ей рассказала бабка Агафья, которая всё видела своими глазами.
Глухово стояло в самом конце дороги, за старой мельницей. Дальше начинались лес и болото, туда без нужды не ходили. Деревня была маленькая, все знали друг про друга всё. Поэтому про Марью Курочкину и через полвека говорили вполголоса.
Её муж Степан умер в начале сентября. С утра колол дрова, к обеду сказал, что голова тяжёлая, прилёг на лавку и больше не встал. Лицо у него так и осталось удивлённым, будто кто-то окликнул его со спины.
За батюшкой послали в Сычёвку. Но неделю лили дожди, и мост через Сухменку снесло вместе с куском берега. Ждали три дня. Дольше было нельзя: стояло тепло. Хоронили сами. Бабка Агафья прочитала над гробом, что помнила. Мужики опустили гроб в яму, на дне которой уже стояла вода.
У ограды кто-то сказал:
— Неотпетый ведь. Нехорошо.
Марья то ли не расслышала, то ли не захотела.
Каждый вечер она ходила на могилу. Садилась прямо на глину и разговаривала с ним, как с живым. Спрашивала, как ей теперь одной, просила не уходить. Возвращалась затемно, ложилась и плакала в его рубаху, которая ещё пахла табаком.
Соседки напоминали: на сороковой день душа уходит совсем, её надо проводить. Накрыть стол, открыть окно, отпустить. Марья кивала. Стол накрыла. Окно не открыла.
На сороковую ночь с болот пришёл ветер. Гудел в трубе, хлопал ставнями. К полуночи стих разом, как отрезало. И в тишине Марья услышала, что по стеклу что-то скребёт. Медленно, с нажимом, сверху вниз.
За окном чернела ветка черёмухи.
— Ветка, — сказала Марья вслух, чтобы услышать свой голос.
Ветка не шевелилась. Ветра не было. А скрести продолжали.
Потом у самой рамы позвали:
— Ма-аша.
Так Степан звал её с крыльца ужинать: с хрипотцой, растягивая первый слог. Только теперь в голосе что-то булькало, будто говорили с полным ртом мокрой земли.
До рассвета Марья просидела в углу, закутавшись в одеяло. Утром вышла и обошла избу. На завалинке под окном лежали комья жёлтой вязкой глины. Такая глина в Глухове была только в одном месте: на кладбищенском косогоре.
Бабка Агафья выслушала её, пожевала губами и сказала:
— Неотпетый дороги не знает. Куда тянут, туда и идёт. А ты сорок дней тянула. Ты плачешь, а он по твоим слезам, как по верёвке, лезет. Не отвечай ему. Дверь не открывай, что бы ни сулил. И не реви. Терпи, пока батюшка не придёт.
Она дала Марье пучок сухого чертополоха и велела положить на порог колючками наружу.
Теперь он приходил каждую ночь. Сперва скрёбся в дверь, долго, по всем доскам, будто искал щель. Потом под окнами чавкали шаги, тяжёлые, как по трясине. И останавливались.
— Маша. Холодно мне. Пусти.
Марья зажимала рот ладонями. Плакать было нельзя, а слёзы текли сами. И с каждой слезой голос за стеной делался ближе и твёрже.
— Ты же звала, — говорил он ласково. — Сорок дней звала. Вот я и пришёл.
И ведь правда звала.
Изба выстывала, сколько ни топи. Дрова прогорали, а по полу тянуло погребом. В углах запахло сырой землёй. Днём Марья дремала сидя у печки, лечь боялась.
Однажды утром она нашла у порога Степановы сапоги. Хоронили его не в них, они с лета стояли в сенях. Голенища изнутри были мокрые, к подошвам налипла жёлтая глина.
Но хуже всего были предутренние часы. Тогда он больше не просился, а рассказывал. Про сенокос. Про ярмарку в Сычёвке в их первый год. Про красные бусы, которые он там купил и которые порвались на обратной дороге. Они тогда полдня ползали в пыли, собирали и так и не собрали все. Марья слушала и улыбалась.
А однажды поймала себя на том, что стоит у двери и рука уже лежит на засове.
Она отдёрнула руку и до утра просидела на лавке, вцепившись в неё.
Батюшка добрался только в начале ноября, когда ударил мороз и Сухменка встала. Пришёл пешком по льду. Отпел Степана заочно, прямо в избе. Потом поднялся на косогор и, как положено, высыпал на могилу горсть отпевальной земли крестом. Запечатал. Обошёл избу с кадилом, окропил углы и порог. Чертополох молча сдвинул сапогом в сторону.
Уходя, он долго смотрел на Марью. За месяц она высохла так, что её было не узнать.
— Отпусти его, дочка, — сказал он. — Ему там надо быть. А тебе здесь.
В ту ночь никто не скрёбся и никто не звал. Марья лежала и слушала. Чем дольше было тихо, тем страшнее ей становилось. Боялась она уже не мёртвого. Страшно было, что его больше нет совсем: ни за дверью, ни на косогоре. Никто не позовёт её ужинать.
— Стёпа, — шепнула она в темноту.
Ей не ответили. Под утро она уснула.
Проснулась Марья от холода. Печь остыла, дверь в сени стояла настежь, по полу намело снегу. Ночью выпал первый снег.
Через двор, за калитку и по тропе к косогору шли следы. Босые, узкие, женские.
Марья посмотрела на свои ноги: красные, сбитые в кровь. Потом на руки. Ногти были сорваны, под ними и в каждой трещинке засохла жёлтая глина.
Обратно вели те же следы. Только вдавлены они были вдвое глубже. Так ходят, когда несут на спине тяжёлое.
За её спиной скрипнула лавка. Та самая, на которую Степан прилёг в сентябре.
— Ну вот, Маша, — сказал он из избы. Голос был чистый, без земли. Совсем живой. — Сама пришла, сама и принесла. Теперь ты меня держишь. А я тебя.
В тот же день Агафья сходила на косогор. Земляной крест, который насыпал батюшка, был разрыт. Не лопатой, а руками.
Зиму Марья пережила. Видели, как она ходит за водой и колет дрова. Колола неловко, широко, по-мужски замахиваясь. Так замахивался Степан. Здоровалась через раз и всё торопилась домой.
На Николу к ней зашла Агафья. Вернулась скоро и до темноты сидела у себя, не зажигая лампы. Потом рассказала соседке: у Марьи в избе как в леднике, хотя печь топится. На столе две миски. А Марья, разливая щи, весело бросила через плечо, в пустой угол:
— Стёпа, остынет. Иди уже.
Весной могила на косогоре просела, крест повело набок. Поправлять его никто не пошёл. А тропа от Марьиной калитки до кладбища за всё лето так и не заросла, хотя днём по ней никто не ходил.
В сентябре, ровно через год, Марья не вышла к колодцу. Назавтра тоже не вышла. На третий день мужики сбили засов.
В избе было так холодно, что изо рта шёл пар. На столе стояли две миски. Одна полная, щи подёрнуты ледком, к ним не притрагивались. Другая выскоблена дочиста.
Марья лежала на лавке, руки сложены на груди, будто кто-то бережно её уложил. Лицо у неё было удивлённое. Как у человека, которого окликнули со спины.
На этот раз за батюшкой послали сразу, и дорога стояла сухая. Марью отпели как положено. Могилу копали рядом со Степановой. На втором штыке лопата ушла в пустоту и провалилась в соседнюю яму. Мужики разгребли землю и увидели его гроб. Крышка была сдвинута набок. Гроб был пустой.
Искать Степана не стали. Где его искать, догадывались все, но в избу Курочкиных с тех пор никто не входил. Гроб закрыли и засыпали. А окна избы в тот же день заколотили. Снаружи.
На сороковой день после Марьиных похорон Агафья шла мимо в сумерках. Из заколоченной избы донёсся голос, с хрипотцой, растягивающий первый слог:
— Ма-аша. Ужинать.
Ему не ответили. Марью отпели и проводили, свою дорогу она знала. А он так и остался там, куда его притащили.
Агафья перекрестилась и прибавила шагу. Голос звал ещё долго, пока совсем не стемнело. И на другой вечер звал. И через год.
Бабушка всегда заканчивала эту историю одинаково:
— Плакать надо. А держать нельзя.
Когда умер дед, она плакала сорок дней. На сорок первый сняла простыню с зеркала, вымыла полы, открыла форточку и сказала в пустую комнату:
— Иди, Коля. Я тут сама.
После этого при мне она по нему ни разу не плакала. Тогда я думала, что она чёрствая. Теперь думаю, что она просто очень хорошо помнила Глухово.
«Тишина старого дома» — мистический таежный рассказ.
Эта история приключилась в самом конце восьмидесятых, когда воздух еще был наполнен ветром перемен, а люди искали покоя не в городах, а в дикой, первозданной глуши. Алексей и трое его друзей задумали сплав по сибирской реке, но не вниз, по ленивому течению, а вверх, преодолевая сопротивление воды на моторной лодке. Путь их лежал по руслу речушки, настолько глухой и удаленной от человеческого жилья, что, казалось, сама природа здесь жила по своим, давно забытым законам.
Двое из компании, заводилы Сергей и Димон, были тертыми калачами, не раз ходившими в такие походы. А вот Алексей и его лучший друг Ваня — здоровенный, угловатый парень с вечно удивленным взглядом голубых глаз — о суровых таежных путешествиях знали лишь понаслышке, представляя их скорее как романтическое приключение, нежели как испытание на прочность.
Около десяти дней они продирались сквозь речные завалы и гнус, пока, наконец, не добрались до места, которое на старой, истрепанной карте было обозначено едва заметной точкой. Это была заброшенная деревенька. От некогда живого поселения остался лишь огромный, почерневший от времени и непогоды дом-пятистенок с покосившимися пристройками. Он стоял на высоком, обрывистом берегу, гордо и мрачно взирая пустыми глазницами окон на реку. Сразу за ним стеной вставала глухая, непроходимая тайга, темная и молчаливая. У самой кромки воды, будто старушка, греющаяся на солнышке, стояла чуть покосившаяся банька — их будущее убежище. А на широкой лужайке перед домом, где решено было разбить лагерь, сиротливо лежали старые бревна. Местами их уже тронула трухлявая гниль, и было видно, что лежат они здесь давно, брошенные какой-то несложившейся хозяйственной затеей. Бывшие жители явно имели на них какие-то виды, да так и не воплотили задуманное в жизнь. Они все ушли, покинули этот дом, этот берег. Когда? Почему? Что заставило их сняться с насиженного места и кануть в неизвестность?
Эти вопросы пришли к Алексею и Ване потом, тяжелыми ночными мыслями. А пока же, вчетвером, удобно устроившись на тех самых замшелых бревнах, друзья держали военный совет. Поход давался новичкам тяжело. Алексей и Ваня, честно признавшись, что не рассчитали силы и идти дальше вверх по строптивой реке для них — сущая мука, предложили оставить их здесь, на этом месте. Решено было так и сделать: Сергей и Димон уйдут дальше, к верховьям, а через десять дней, спускаясь обратно, заберут их. Договорились, хлопнули по рукам, и наутро, наскоро попрощавшись, двое опытных товарищей скрылись за излучиной реки. Алексей и Ваня остались вдвоем в этой заброшенной, богом забытой деревеньке.
К вечеру первого дня одиночества они всё еще сидели у костра на лужайке. Языки пламени плясали, выхватывая из сгущавшихся сумерек то один, то другой предмет, отбрасывая причудливые, дергающиеся тени. А в сумерках угрюмые, тяжелые очертания мертвого дома разрослись, удвоились на фоне темнеющего, густо-синего неба. Казалось, само строение, впитавшее в себя за долгие годы тишину и пустоту, теперь оживало с наступлением ночи. Сразу пропала всякая охота идти к этому дому за дровами для костра. Дом притих, сделался таинственным и в разгоряченном воображении незадачливых путешественников словно стал обитаемым. Чудилось, что из его черных глазниц за ними кто-то наблюдает. Но в этом мимолетном, липком страхе они, конечно же, друг другу тогда не признались, списав всё на усталость и непривычную глухомань.
Для ночлега выбрали старую баньку. Она была маленькой, но крепкой, внутри пахло сухим березовым листом и пеплом. Там, в тесноте, было даже уютно и как-то безопасно. Но завтракать на следующее утро они поднялись наверх, на лужайку, к прогоревшему костру. День пошел своим чередом, в мелких заботах о дровах, воде и нехитрой еде. Но он подходил к концу, и вместе с закатом на них снова, сначала медленно и неумолимо, а потом всё быстрее и стремительнее, стала наваливаться темнота. Она, словно живое существо, забиралась сначала в дальние углы лужайки, затем окутывала дом, выползая из-под его фундамента, а потом уже по-хозяйски, безраздельно завладевала всей поляной.
К вечеру Ваня, всегда разговорчивый и шумный, стал совсем молчаливым. На его широком, простодушном лице застыло непонятное выражение тревоги. А с наступлением темноты он и вовсе забрался на скрипучие нары в их скромном убежище, укрылся с головой видавшим виды одеялом и не спускался оттуда до самого рассвета. Алексей, оставшись один у догорающего уголька костра, вспоминал прошедший день и вдруг почувствовал, как его самого изнутри заполняет какая-то щемящая, непонятная тоска. А может, это была смутная, неосознанная тревога? Днем он пробовал сходить в сосновый лес, что манил к себе золотистым, прогретым солнцем светом и, наверняка, рассыпанными под мшистыми кочками грибами. Он прошел по мягкому ковру хвои совсем немного, как вдруг необъяснимое, острое желание вернуться буквально толкнуло его в спину. Захотелось немедленно, сию же секунду, снова оказаться на лужайке, на открытом, освещенном месте. Лес больше не тянул, не манил. Он казался чужим и недружелюбным.
Так же прошел и второй день. Ваня сделался совсем угрюмым и замкнутым. Он почти всё время молча проводил у реки с удочкой, но Алексею казалось, что за поплавком друг не следит. Ваня то и дело искоса, словно исподтишка, поглядывал на него, изучая его лицо и поведение, будто пытался найти там ответ на какой-то мучивший его вопрос. Признаться, Алексею и самому было не по себе. Он никак не мог оценить своего внутреннего состояния, поймать за хвост и сформулировать то сосущее чувство, что поселилось под ложечкой и не отпускало.
На третий день, желая встряхнуться, доказать что-то самому себе и разогнать наваждение, Алексей решительно собрался на охоту. Закинул легкую тульскую двустволку на плечо, глубоко вдохнул и бодро зашагал в сторону леса, который вставал плотной, почти черной стеной сразу же за заброшенным домом. Едва он углубился в чащу, как его тут же плотным, зудящим облаком окутали полчища противных комаров, нудно звеня над самым ухом. Лес был очень старый, дремучий, весь заваленный умершими, давно состарившимися от времени гигантами, рухнувшими наземь. Их скользкие, замшелые стволы и острые, растопыренные сучья цепляли его за руки, за одежду, хватали за ноги, словно не желали пускать в свою лесную, потаенную обитель. Буквально через сотню метров под ногами противно захлюпала, зачавкала ржавая вода. Сапоги с каждым шагом проваливались всё глубже, а во впадинках, оставляемых подошвами, с бульканьем пузырилась и крутилась черная, дурно пахнущая жижа. Начиналось болото. Оно растекалось во все стороны, окружая его, и от этого вековой лес казался совсем мертвым, будто навеки лишенным жизни. Тишина стояла неимоверная, давящая на перепонки. Только комары да мошкара назойливо липли на потное, разгоряченное лицо.
И вдруг он это почувствовал. Ясно, остро, до дрожи в коленях. Именно то, что сковывало его все эти дни необъяснимой тревогой, внезапно обрело форму. Алексей с ужасом осознал, что он здесь не один. За ним кто-то или что-то пристально, неотрывно наблюдает! Но откуда? Кто? Это было лишь острое, животное чувство, но сколько он ни вглядывался до рези в глазах в переплетения ветвей, в темные провалы между стволами, он никого и ничего вокруг не видел. Тишина стояла зловещая, и в этой тишине он спиной ощущал тяжелый, немигающий взгляд. Паника захлестнула его ледяной волной. Парень резко развернулся и, не помня себя, рванул обратно к поляне. Он летел, спотыкаясь о коряги, продираясь сквозь кусты, свалился в какую-то мокрую яму, чертыхнулся, наспех отряхивая налипшую черную грязь, и вскоре выскочил, тяжело дыша, прямо возле старого дома.
Сердце колотилось где-то в горле. Он быстро прошел мимо давно погасшего костерка, скатился вниз по скользкой тропинке к баньке и рывком открыл тяжелую дверь. В лицо пахнуло прохладой и пустотой. Вани нигде не было. Пусто, тихо. Не было его видно и на берегу реки. Выскочив наверх, Алексей стал со страхом, бешено вращая глазами, озираться по сторонам. Внутри всё сжалось в тугой ком от подступившего тошнотворного, животного чувства одиночества. Оно наплывало со всех сторон, делая ноги полностью ватными, непослушными, чужими. Ваня исчез, растворился в этом гиблом месте, словно его никогда и не было.
— Ва-аня-а-а! — заорал он во всю мощь легких так, что даже сам не понял, что именно он кричит. Это был даже не крик, а вой, полный ужаса. — Ва-анька-а-а!
И тут он услышал негромкий, какой-то сдавленный голос друга. Голос доносился откуда-то сверху, с неба. Алексей с огромным трудом разглядел его, запрокинув голову. Ваня сидел почти на самой макушке высокой, раскидистой березы, что росла на самом краю обрыва, изящно изгибаясь мощным стволом и нависая над рекой. Снизу его можно было принять за большое, нелепое гнездо какой-то неведомой птицы. Алексей, не чуя под собой ног от охватившего его облегчения и всё еще не прошедшего страха, быстро вскарабкался по шершавым ветвям туда же. Усевшись на толстый сук чуть ниже друга, он пару минут не мог вымолвить ни слова, лишь тяжело дышал, пытаясь унять дрожь в руках.
Ваня с испугом смотрел на него, виновато моргая и отводя в сторону покрасневшие глаза.
— Ты чего? — едва выдавил Алексей, переводя дыхание.
И тут всё выяснилось. Оказалось, что все эти дни Ваня находился в таком же подавленном и тревожном состоянии, потому что ощущал себя на поляне до жути неуютно. Но самое главное он понял только тогда, когда Алексей ушел в лес на охоту. Как только фигура друга скрылась за черными стволами, Ваня явственно, каждой клеточкой тела, почувствовал, что за ними, за обоими, кто-то наблюдает. Пристально, оценивающе и неотрывно. Он, сидя на берегу с удочкой, внезапно ощутил на своем затылке такой тяжелый, пронизывающий взгляд, будто к нему прикоснулись ледяной рукой. Этот дикий, нечеловеческий ужас и заставил его бросить удочку и опрометью кинуться к дереву. Лишь взобравшись на эту высоту, укрывшись в шуршащей на ветру листве, он смог почувствовать иллюзию безопасности, отгородиться от того, что происходило внизу.
Тогда и Алексей, внутренне похолодев еще больше, поделился своими ощущениями в лесу. Он рассказал про липкий ужас и про невидимый, но явный взгляд в спину. Детали их переживаний совпали почти полностью, слово в слово. Ваня побледнел так, что его лицо стало белее березовой коры. Руки его судорожно сжали тонкие ветки, служившие ему единственной опорой на головокружительной высоте.
Так и просидели два друга на дереве до самого вечера, как пара испуганных птиц. Слезли на землю они лишь тогда, когда густые синие сумерки окончательно сгустились и видимость упала до нескольких метров. Не разжигая костра, боясь привлечь к себе внимание, они быстро, почти на ощупь, прошли в баньку, наглухо закрыли за собой дверь, подперев ее изнутри тяжелым чурбаком, и до самого рассвета не сомкнули глаз, вздрагивая от каждого шороха.
Утром они долго не вставали с жестких нар. О вчерашнем случае не говорили ни слова, словно заключив молчаливый пакт не вспоминать этот сковывающий волю страх. Но когда серый, тусклый рассвет разогнал ночные тени и они, набравшись храбрости, выбрались на лужайку, чтобы сварить чай у костра, вдруг оба, не сговариваясь, подняли глаза друг на друга. В глазах у каждого плескался тот же самый, первобытный ужас. Это снова начиналось. Они опять, каждой клеточкой своего существа, начинали чувствовать давящее, тошнотворное ощущение чужого, недоброго присутствия. Это был не человек, не зверь. Это было нечто, не имевшее названия и формы.
Не сговариваясь, словно по команде, друзья схватили ружья, забыв кружки и закипающий на костре чайник, и быстро побежали к спасительной березе. На ней, в шелесте зеленой листвы, они и провели остаток этого бесконечно долгого дня. Там, наверху, в колышущейся на ветру кроне, у них и родился этот простой и ясный план — завтра же, на рассвете, немедленно уходить из этих проклятых мест. Ребята больше не могли выдерживать эту изощренную пытку страхом. Он сковывал их волю, превращал оцепеневшие от ужаса фигуры в подобия соляных столбов. Они проклинали тот день и час, когда решили сунуться в эту гиблую таежную глушь. Шумные, многолюдные городские улицы, наполненные жизнью и суетой, казались им теперь какой-то нереальной, фантастической мечтой, несбыточным раем.
Утром следующего дня, едва забрезжил серый свет, они лихорадочно, в невероятной спешке собрали только самое необходимое. Схватили документы, оружие, захватили немного еды и буквально рванули прочь с этого гиблого места. Подальше от мертвого дома, от болота, от этого пронизывающего насквозь чужого взгляда. В баньке, в спешке и панике, остались лежать брошенными палатка, два теплых спальника, закопченные котелки, основная часть продуктов... И записка, наспех нацарапанная огрызком химического карандаша на клочке бумаги. В ней они сообщали своим друзьям, что решили уехать домой, не в силах больше ждать. Дверь они плотно приткнули снаружи тяжелой, крепкой палкой и, не оглядываясь, устремились вниз по течению реки.
Через неделю, натерпевшиеся ужасов, измотанные до предела, исхудавшие и молчаливые, друзья были уже в городе. Когда они ступили на шумную, людную улицу, полную машин и прохожих, им показалось, что это самое прекрасное место на земле. А через две недели, уже немного пришедшие в себя, но всё еще избегавшие расспросов, они встретились со своими товарищами, Сергеем и Димоном, которые оставили их в той заброшенной деревне. Вид у вернувшихся был мрачный и озадаченный. Выслушав сбивчивый, полный недоговорок рассказ Алексея и Вани, друзья угрюмо переглянулись и поведали им следующее.
Когда они спустя десять дней, как и договаривались, вернулись в ту самую деревню, на месте стоянки царила звенящая, мертвая тишина. Никого не было. Сначала они страшно разозлились на ребят за то, что те не дождались и ушли, бросив вещи. Но уже через минуту их злость сменилась глухим недоумением. Что же все-таки здесь случилось? Куда подевались друзья? Картина, представшая перед ними, была странной и тревожной. Дверь в баню оказалась настежь распахнутой, та самая тяжелая палка была отброшена далеко в сторону. В воде, у самого илистого берега, лежал смятый, сплющенный котелок. Войдя внутрь, они замерли в шоке. Банька представляла собой картину дикого разгрома. Повсюду, по всему полу, была рассыпана вермишель, крупа, перемешанная с землей и щепой. Два спальных мешка были разорваны в клочья, будто их терзал огромный дикий зверь, пух и обрывки ткани летали повсюду. И самое необъяснимое и пугающее — содержимое двадцатилитровой канистры с бензином для лодочного мотора было полностью вылито на пол, до последней капли, пропитав всё вокруг едким запахом. Сама же канистра, из толстого металла, была разорвана и измята так, будто по ней прошлись кувалдой.
Ничего не понимая, находясь в сильном смятении, Сергей и Димон спешно собрали всё уцелевшее, погрузили в лодку и уплыли прочь из этого места, стараясь не оглядываться на черный дом на холме. Оставленную Алексеем и Ваней записку они так и не нашли.
Больше бывать в тех глухих краях никому из них не доводилось. Да и желания такого, сколько они жили, больше не возникало. В памяти остался лишь ужас, липкий, панический, животный ужас, испытанный впервые в жизни. А кто или что это было, что так нагоняло на них этот нечеловеческий страх? Они до сих пор не знают. И, наверное, никогда уже не узнают. Но испытывать такое вторично, вновь переступать порог того незримого кошмара, у них не было уже никакого желания. Это осталось их общей тайной, темным пятном в воспоминаниях, о котором они предпочитали никогда не говорить.
Сын пропал вечером. Утром его нашли на старом кладбище.
В нашем поселке жила Нина. Она была худой и сутулой, с серым, истощенным лицом и вечно красными от работы руками. Носила одно и то же темное пальто, даже в жаркие майские дни, а волосы собирала в небрежный пучок. Казалось, ей совсем не было до себя.
Вся её жизнь крутилась вокруг сына Андрея.
***
Андрею было двадцать шесть, но в душе он оставался добрым, наивным ребенком. Он часами бродил по улицам, останавливаясь у чужих калиток, чтобы полюбоваться кошкой или понаблюдать, как сосед сгребает опавшую листву.
Он не обижал людей, не ругался, иногда вдруг звонко смеялся, вспоминая что-то свое, понятное только ему.
В поселке все знали Андрея. Но люди могли быть жестокими в своем равнодушии: кто-то искренне жалел его, кто-то посмеивался, а кто-то просто обходил стороной, чтобы не сталкиваться со «странным» соседом.
Тётя Нина никогда не оправдывалась. Она лишь опускала глаза и шла дальше. Муж давно умер, родственники стали чужими, а денег едва хватало на самое необходимое.
Нина работала уборщицей в школе, возвращалась домой уставшая, готовила ужин и заботилась лишь о том, чтобы её «вечный ребенок» был сыт и в тепле.
— Ниночка, купи себе хоть что-нибудь, — просила соседка.
— Мне ничего не нужно, — тихо отвечала Нина. — Лишь бы Андрей был дома.
Но однажды вечером Андрей не вернулся.
***
Нина не сразу запаниковала. Андрей часто задерживался, увлечённый чем-то интересным. Она оставила тарелку с остывающим супом на столе и несколько раз выглянула в окно.
Сумерки сгустились. Улица опустела. Суп совсем остыл, а Андрея всё не было.
Нина накинула пальто и вышла на улицу. Она обошла все его «маршруты»: магазин, старую остановку, детскую площадку.
— Андрюша! — звала она дрожащим голосом. — Андрей, где ты?
Но ответом была только тишина. К девяти вечера Нина бежала по улицам, задыхаясь от страха. Её услышала Валентина Петровна, жившая через два дома. Увидев бледную, измученную Нину, она всё поняла.
— Не пришёл? — тихо спросила соседка.
Нина кивнула, и слёзы покатились по её щекам.
Валентина Петровна не стала задавать лишних вопросов. Она позвала мужа, обзвонила соседей, и через полчаса поселок ожил. Те самые люди, которые обычно обходили Андрея стороной, теперь выходили из домов с мощными фонарями. Мужчины проверяли пустующие сараи и берег речки, женщины звали его по имени, всматриваясь в темноту.
Нина металась от одной группы к другой, заглядывая в лица, умоляя:
— Только найдите его... Пожалуйста... Он же один, он же совсем один...
***
К утру все уже были на грани изнеможения. Нина сидела на скамейке, её губы посинели от холода, а колени дрожали. И вдруг со стороны старого кладбища донесся крик:
— Нашли! Эй, мы нашли его!
Все бросились туда. Старое кладбище находилось на холме. Там не хоронили уже лет двадцать — новое устроили дальше, у леса.
Старое постепенно сливалось с природой: калитка держалась на одной петле, памятники покосились, а дорожки заросли высокой травой.
Андрей спал на старой деревянной лавочке возле одной из могил. Под голову он подложил свою куртку, а в руке сжимал обычную ветку, которой, видимо, играл перед тем, как заснуть.
— Андрюша! — Нина упала перед ним на колени, прижимая к себе сына.
Он медленно открыл глаза, увидел мать и блаженно улыбнулся:
— Мам, ты пришла.
Андрей рассказывал о случившемся путано, перескакивая с одного на другое, но общая картина вырисовывалась жуткая.
Вечером он шел мимо старого забора, когда из ворот вырвалась огромная собака. Она сорвалась с цепи и с лаем бросилась на него. Андрей, охваченный паникой, бежал, не разбирая дороги, пока не свернул на незнакомую тропинку и не оказался у ворот кладбища.
— Собака ушла, — рассказывал Андрей, — а я всё равно боялся возвращаться. И тут я увидел девочку.
Люди замерли.
— Какую девочку, сынок?
— Маленькую, — Андрей улыбнулся. — В светлом платье, с двумя косичками. Она стояла у калитки и спросила, почему я так испугался. Она сказала, что тоже боится собак. И она взяла меня за руку.
Нина замерла.
— Она повела меня между могилами, — продолжал Андрей. — Сказала, что здесь тихо, никто не будет лаять. И что на лавочке можно посидеть до утра. Мы с ней разговаривали... про маму.
— Про какую маму? — прошептала Нина.
— Про мою, — Андрей посмотрел на мать. — Я сказал ей, что ты меня ищешь. А она ответила, что её мама тоже долго её искала.
Валентина Петровна осторожно спросила:
— Андрей, а где сейчас эта девочка?
Он просто указал рукой на старый, почти полностью скрытый кустами сирени памятник. Нина подошла ближе и раздвинула ветки. На холодном камне смотрела на неё фотография: девочка с двумя косичками в светлом платье.
Елизавета Морозова. 1956–1968.
Нина медленно опустила руки.
Одна из соседок тихо сказала:
— Лиза была совсем ребенком, когда её укусила собака. Она сильно заболела, и врачи не смогли её спасти. Мать девочки долго не могла смириться с утратой, бродила по поселку в поисках, что могло бы вернуть ей дочь.
По спине Нины пробежал холод. Но Андрей, который всю ночь провел на кладбище, страха не чувствовал.
Он ощущал поддержку. Две одинокие души — одна давно ушедшая, другая чужая при жизни — встретились в тишине заброшенного холма.
***
Домой они вернулись с первыми лучами солнца. Нина всю дорогу крепко сжимала руку сына.
В тот вечер в их дом пришли соседи. Принесли еду, помогли убрать в комнате, спросили, что нужно купить. Валентина Петровна поставила на стол горячую кастрюлю супа.
— Ты теперь не одна, Нина. Если что случится — только позови. Мы рядом.
Нина смотрела на людей, которые еще вчера избегали Андрея, и впервые за долгое время почувствовала облегчение. В её глазах блеснули слезы.
***
После того дня в поселке все изменилось. Андрей больше не был изгоем. Люди начали здороваться с ним первыми, его приглашали посидеть во дворах, а дети перестали дразнить. Родители объяснили им, что доброта важнее любых отличий от обычных людей.
Через неделю Нина и Андрей снова пришли на старое кладбище. Они принесли простые ромашки и положили в ногах у Елизаветы. Андрей стоял рядом с памятником и тихо говорил что-то, уставившись в пустоту.
— Мам, мы еще будем с ней разговаривать? — спросил он.
— Не знаю, сынок, — ответила она.
Когда они уже собирались уходить, Андрей вдруг остановился и обернулся.
— Пока, Лиза! — крикнул он громко.
Ветер качнул ветки сирени. И на мгновение Нине показалось, что из-за кустов выглянула маленькая девочка с двумя косичками. Она улыбнулась Андрею и медленно исчезла в сером утреннем тумане.
Нина крепче взяла сына за руку.
Она поняла: иногда те, кого мы теряем, остаются с нами не для того, чтобы пугать, а чтобы напомнить нам о самом важном. О том, что каждый человек, каким бы «странным» он ни был, заслуживает того, чтобы его нашли.
И чтобы кто-то просто взял его за руку и повел домой.
Странный случай на реке
Автор Андрей Музюкин
Это было еще в далеком 2003-м, когда отдыхал с бабушкой на даче в летние каникулы. После вкусного и сытного завтрака я попросился у бабушки искупаться местной речушке.
- Ба-а-а! Можно я искупаюсь один? я уже большой! - протянул, взяв бабушку за подол халата.
- А ты не будешь далеко плавать? - спросила строго бабуля.
- Нет! - твердо ответил я, хотя знал ,что просто вешаю ей тюльку на уши.
- Ну, хорошо. Только смотри, я строго-настрого запрещаю тебе заплывать дальше середины речки, иначе будет худо дело! - предупредила бабуля. Но я, 10-летний пацан, был уверен, что она меня просто стращает, как маленького.
Получив "вольную", я понесся сверкая пятками.
- Хи-хи-хи, еще пусть скажет, что на том берегу бабайка живет! Чушь! Пусть другому дурачку сказки рассказывает! - промелькнуло в голове, и я с восторгом влетел в реку.
Вода была не теплая,а даже горячая...
С трех лет я ходил в плавательный бассейн, и до противоположного берега мог добраться буквально за пять минут. Доплыл быстрыми взмахами рук на другой берег, вышел из воды и обернулся. Тихий ужас сковал меня с ног до головы: вместо моего пляжа я увидел какие-то топи с дикорастущей осокой, мутная грязная жижа вместо прозрачной воды, как было буквально 10 минут тому назад.
Сердце бешено заколотилось, я вертел головой то налево, то направо, но все было на своем месте. Из горла вырвался истошный крик, перешедший в плач.
- Где я?! Что это?!! Где МОЙ берег?!!! - рыдал я. Из глаз лились слезы, из носа сопли...Истерика душила меня.
Вдруг, очень далеко увидел какого-то мужика со старинной котомкой на плече. Я замахал ему руками и закричал:
- Дяденька, дяденька! Идите сюда! Помогите, я потерялся!
Мужчина подошел ближе. И тут я обомлел: длинная, до груди, борода, непонятный старинный, как в детских сказках, кафтан, с виду не новый, грязный, и на ногах лапти! Путник что-то сказал на непонятном языке, очень похожем на русский.Странный говор и непонятные слова сбивали меня с толку..
- Что вы сказали? Я ничего не понимаю.- переспросил я.
Прохожий показал добрый жест и улыбнулся, обнажив гнилые редкие зубы. Он показал пальцем на речку и потом на другой берег.
Я, без лишних раздумий, страха и слез, стремительно бросился в реку! Подгоняемый адреналином, будто корабельный винт, заработал руками. Через три минуты доплыл до середины. Приличная глубина! А ведь с МОЕЙ стороны речушка была, как лягушатник...
Через пару взмахов, я внезапно снова увидел СВОЙ пляж! Но одно было страшно: Темно. Дачный поселок спал, хотя на том берегу я пробыл не более 15 минут по моим подсчетам. Добравшись до берега, встретил троих мужиков и участкового с собакой.. И горько плачущую бабушку....Увидев меня, она кинулась вперед и крепко прижала к себе, мокрого,напуганного и смертельно уставшего.
- А ну быстро домой, оболтус! Больше на речку один ни ногой!!! - кричала бабуля. К слову сказать, я, конечно,заслуживал хорошего ремня, но она никогда меня не била.Только громко ругалась...Любя.
Прошло много лет, ушла из жизни моя старенькая любимая бабушка. В последствии я узнал от местных старожилов, с какими она часто общалась, о некой временной петле в средневековье, как раз в той речке. Говорили, многие люди побывали, да не все вернулись. Даже рыбаки не ходят на другой берег, чтобы не пропасть.
Меня и самого иногда посещали мысли о существовании портала во времени в том месте...
Но, как шутят реалисты-психиатры, нужно уметь управлять вселенной, не привлекая внимания санитаров.))
Конец.
"Мама" (мистическая история)
Тамара Георгиевна стояла у окна просторной сталинской квартиры и смотрела на густой, непроницаемый туман, окутавший город. Ей было сорок восемь, но время словно отступило перед её ледяной, строгой красотой. Густые темные волосы, в которых не было ни единой седой нити, всегда были стянуты в тугой узел на затылке. Пронзительные серые глаза смотрели на мир с властным прищуром, а точеная фигура, затянутая в строгое темно-синее платье, выдавала женщину, привыкшую держать всё под тотальным контролем.
В соседней комнате раздавался тихий смех. Это смеялась её дочь, Лиза. Двадцать четыре года, хрупкая, как фарфоровая статуэтка, с полупрозрачной бледной кожей и доверчивыми васильковыми глазами. Белокурые волосы мягкими волнами рассыпались по её плечам. Лиза была воплощением наивности и беззащитности. И рядом с ней был он. Андрей.
Андрею недавно исполнилось тридцать. Талантливый архитектор, он сочетал в себе мужскую стать — широкие плечи, высокий рост — и удивительную мягкость манер. У него были непослушные каштановые кудри, теплые карие глаза и та самая добрая улыбка, которая с первого дня знакомства пробила брешь в железной броне Тамары Георгиевны. Да, Тамара влюбилась. Влюбилась дико, до одури, до судорог в плотно сжатых челюстях. Каждый раз, когда Андрей заботливо укрывал Лизу пледом или смотрел на неё с нежностью, в груди Тамары разгоралось черное, разъедающее пламя жгучей ревности.
Она отвернулась от окна и бесшумно прошла в гостиную. Андрей сидел за большим дубовым столом, склонившись над чертежами. Рукава его рубашки были закатаны, обнажая крепкие предплечья. Лиза сидела рядом на подлокотнике его кресла и что-то щебетала.
— Лиза, ты мешаешь мужу работать, — ледяным тоном произнесла Тамара.
Дочь вздрогнула и виновато улыбнулась.
— Мамочка, мы просто обсуждаем новый проект. Андрей такой молодец!
Андрей поднял глаза и уважительно кивнул теще.
— Тамара Георгиевна, она мне совсем не мешает. Наоборот, Лизуня меня вдохновляет.
«Лизуня», — мысленно передразнила Тамара, чувствуя, как ногти впиваются в ладони.
— Вдохновение — это прекрасно, Андрей, — произнесла она вслух, стараясь придать голосу бархатистость. — Но тебе нужно сосредоточиться. Лиза, пойди на кухню, завари нам чай. И пожалуйста, не забудь мой чабрец.
Когда дочь убежала, Тамара подошла к столу вплотную. От Андрея пахло хорошим парфюмом, кофе и чем-то неуловимо мужским, сводящим её с ума. Она наклонилась над чертежом, почти касаясь плечом его плеча.
— У вас здесь ошибка в расчетах эргономики, — тихо сказала она, водя наманикюренным пальцем по ватману.
Андрей слегка отстранился, его глаза выражали почтение, но не ту страсть, которую она жаждала увидеть.
— Вы правы, Тамара Георгиевна. Как у вас получается замечать всё с первого взгляда? Вы поразительная женщина.
— Поразительная? — она горько усмехнулась. — И всё же, Андрей, тебе не кажется, что Лиза слишком инфантильна для тебя? Ты творческий человек, тебе нужна ровня. Муза, а не ребенок.
Андрей нахмурился. Его доброе лицо напряглось.
— Я люблю Лизу. Она моя жена. И я просил бы вас… не говорить о ней в таком тоне.
Тамара выпрямилась, словно получив пощечину. В этот момент вошла Лиза с подносом.
Дни тянулись мучительно. С каждым взглядом, с каждым случайным прикосновением в тесном коридоре одержимость Тамары росла. Она не могла спать, не могла есть. Ей казалось, что она задыхается в этой квартире, наблюдая за чужим счастьем, которое по праву должно было принадлежать ей. Она была готова на всё.
В один из холодных серых дней, когда плотные облака скрыли солнце, Тамара отправилась на окраину города, в частный сектор, где кривые улочки утопали в густом тумане. Там, в покосившемся, но крепком доме жила бабка Агафья — ведунья, о которой шептались её влиятельные подруги на светских приемах.
Дом встретил её запахом топленого воска, ладана и старой, залежалой пыли. Агафья сидела у печи. Старая, сгорбленная, с одним зрячим черным глазом и вторым — затянутым бельмом. Её искривленные подагрой пальцы перебирали какие-то черные нити.
— Пришла, значит, — проскрипела ведунья, не поднимая головы. — Гордая, красивая. А внутри — гниль да черви ползают. Чужого мужика захотела?
Тамара не дрогнула. Она сняла перчатки и положила на стол толстую пачку купюр.
— Мне нужно, чтобы она исчезла, — твердо сказала Тамара.
Бабка подняла на неё тяжелый взгляд.
— Родная кровь. Дочь твоя. Грех-то какой, красавица. Не отмоешь. Заплатишь больше, чем принесла. Душой заплатишь.
— Я не верю в сказки про душу, — отрезала Тамара. — Уберите её с моей дороги. Андрей должен быть моим.
Агафья глухо рассмеялась. Звук был похож на хруст ломающихся костей.
— Ладно. Твоя воля. Возьми вот это, — она протянула Тамаре длинную, потемневшую от времени серебряную иглу, на ушке которой был завязан узел из черного конского волоса. — Воткни в её подушку, там, где голова лежит. Но помни: как игла в перья войдет, так и жизнь из девки выходить начнет. И пути назад не будет.
Тамара забрала иглу, её руки даже не дрогнули.
В тот же вечер она пробралась в спальню молодых, пока они сидели в гостиной. Вспоров тонкий шов на наволочке Лизы, она глубоко вогнала серебряную иглу в плотный пух и аккуратно загладила ткань.
Прошла неделя. Лиза начала жаловаться на усталость. Сначала это были легкие недомогания: бледность усилилась, пропал аппетит. Потом появилась слабость, от которой молодая женщина не могла подняться с постели.
В спальне тяжело пахло лекарствами. Андрей сутками не отходил от жены.
— Лизонька, ну съешь хоть ложечку бульона, — умолял он, держа в руках фарфоровую чашку.
Лиза слабо улыбнулась, её губы потрескались, а васильковые глаза потускнели.
— Не хочу, Андрюша. Мне так холодно… Почему в комнате такой лед?
Андрей укрыл её вторым одеялом и в отчаянии посмотрел на вошедшую Тамару.
— Тамара Георгиевна, врачи ничего не понимают! Анализы в норме, но она угасает на глазах! Может, отвезти её за границу?
Тамара подошла, поправила одеяло — как раз там, где скрывалась смертоносная игла, — и с фальшивой печалью положила руку на плечо зятя.
— Мы делаем всё возможное, Андрей. Врачи говорят, это редкий вирус. Нужно просто молиться и надеяться.
Её ладонь на его напряженном плече горела. Она чувствовала его трепет, его уязвимость. Теперь он зависел от неё.
Спустя полтора месяца Лиза умерла во сне. Её уход был тихим, словно свеча погасла от легкого сквозняка.
Похороны прошли в давящей тишине. Падал пушистый белый снег, покрывая могилу свежим ковром. Андрей стоял у памятника, словно статуя, потеряв связь с реальностью. Тамара стояла рядом, крепко держа его под руку. Внешне она изображала скорбящую мать, но внутри ликовала. Теперь между ними не было преград.
Прошло полгода. Квартира казалась огромной и пустой. Андрей превратился в тень самого себя. Он забросил работу, часами сидел в кабинете, тупо глядя в стену. Тамара взяла на себя всё: она готовила, убирала, следила за его внешним видом. Она стала для него якорем в океане горя.
Однажды зимним вечером она принесла ему в кабинет бокал дорогого коньяка. Андрей сидел в кресле, закрыв лицо руками.
— Андрей, — мягко позвала она, ставя бокал на стол. — Выпей.
Он послушно сделал глоток, его руки дрожали.
— Я не могу без неё, Тамара. Везде её голос. Везде её лицо.
Тамара села на подлокотник его кресла — так же, как когда-то сидела Лиза. Она ласково провела рукой по его волосам.
— Лиза бы не хотела, чтобы ты уничтожал себя. Ты должен жить, Андрюша. И я здесь. Я разделю твою боль.
Он поднял на неё глаза, полные слез и безысходности. Тамара наклонилась и прижалась своими губами к его. Андрей вздрогнул, попытался отстраниться, но её руки крепко обвили его шею. Одурманенный горем, алкоголем и долгой изоляцией, сломленный и потерянный, он поддался.
С этого вечера их отношения изменились. Тамара перебралась в ту самую спальню, на ту самую кровать. Андрей, подавленный чувством вины, плыл по течению. Он был словно под гипнозом её властной, подавляющей воли.
Но семейное счастье, построенное на крови и предательстве, дало трещину почти сразу.
Всё началось с мелочей. Тамара стала замечать странности. Сначала пропадали её вещи: дорогие серьги, любимый шелковый платок, расческа. Она списывала это на собственную рассеянность. Затем начался холод.
Какой бы сильной ни была система отопления, в спальне всегда стояла ледяная стужа. Изо рта при дыхании шел пар.
В одну из ночей Тамара проснулась от того, что Андрей неистово метался во сне.
— Лиза… Лизонька, прости… — бормотал он, задыхаясь.
Тамара резко села на кровати и включила бра. И тут она увидела.
В углу комнаты, там, где свет от лампы переходил в густую тень, стоял силуэт. Хрупкий, в длинной белой сорочке. Тамара замерла, её сердце пропустило удар.
— Кто здесь? — хрипло спросила она.
Силуэт медленно повернул голову. Это была Лиза. Но её лицо… Бледная, почти прозрачная кожа, ввалившиеся щеки, пустые, черные провалы вместо васильковых глаз.
— Мама… — раздался шепот, который зазвучал не в комнате, а прямо в голове Тамары. — Почему так холодно, мама?
Тамара закричала. Андрей проснулся, испуганно озираясь.
— Что? Что случилось?!
Тамара дрожащей рукой указала в угол, но там никого не было. Только портьера слегка колыхалась.
— Мне… приснился кошмар, — выдавила она, чувствуя, как по спине стекает липкий холодный пот.
С той ночи покой покинул эту квартиру.
Призрак дочери методично сводил Тамару с ума. Андрей ничего не видел. Для него всё выглядело так, будто теща после потери дочери постепенно теряет рассудок.
Днем Тамара находила свои зеркала треснувшими. В заваренном чае плавали черные волосы. А по ночам… По ночам Лиза приходила всегда.
Она стояла у изножья кровати и молчала. Иногда она медленно приближалась к Тамаре, тянула свои ледяные, полупрозрачные руки и шептала:
— Ты забрала моего мужа. Но тебе не согреть его, мама. Могильная земля холодная…
— Уйди! Пошла вон! — кричала в темноту Тамара, швыряя в призрака вазы, книги, всё, что попадалось под руку.
Андрей, уставший от её ночных истерик, стал закрываться в кабинете. Он отдалился, смотрел на Тамару со смесью страха и отвращения. Властная красавица превратилась в изможденную, дерганую женщину с темными кругами под воспаленными глазами.
— Андрей, ты должен мне верить! Она здесь! Она ходит по квартире! — умоляла Тамара, хватая его за рукав однажды днем.
— Прекратите, Тамара Георгиевна! — резко одернул он руку. — Вы сходите с ума. Лиза мертва. Оставьте её в покое!
Он ушел, громко хлопнув дверью. Тамара осталась одна в гулкой, зловещей тишине квартиры.
Вечером того же дня всё решилось.
Тамара зашла в ванную, чтобы умыть лицо холодной водой. Она подняла взгляд и застыла. В отражении зеркала позади неё стояла бабка Агафья.
Тамара резко обернулась — никого. Снова посмотрела в зеркало. Вместо Агафьи там теперь отражалась Лиза. Но в её руках была та самая серебряная игла с черным волосом.
— Ты заплатила душой, мама, — произнесло отражение губами мертвой дочери. — А душам место во тьме.
Свет в ванной замигал и погас. Из труб раздался леденящий душу стон. Температура в комнате упала настолько, что вода на кране начала покрываться изморозью.
Невидимые ледяные руки схватили Тамару за горло. Она задыхалась, царапая свою шею, пытаясь оторвать невидимые пальцы мертвеца. В её голове непрерывно звучал смех бабки Агафьи вперемешку с плачем Лизы.
Вырвавшись из ванной, Тамара бросилась в кладовую. Безумие и животный, неконтролируемый ужас полностью поглотили её разум. Рациональность, власть, гордость — всё это рассыпалось в прах перед лицом неминуемой потусторонней кары. Она знала: Лиза не уйдет. Она будет высасывать из неё жизнь каждую секунду, как та серебряная игла высасывала жизнь из неё.
В кладовой на полке лежал толстый альпинистский трос, оставшийся от прошлых увлечений Андрея. Дрожащими, беспамятными руками Тамара схватила его. В её ушах стоял непрерывный шепот:
— Иди ко мне, мама. В земле холодно, но мы согреемся. Мы будем вместе навсегда…
Андрей вернулся домой поздно ночью. В квартире стояла гробовая тишина. Свет не горел ни в одной из комнат.
— Тамара? — позвал он, снимая пальто.
Ответом ему была лишь гулкая пустота. Он прошел в гостиную, щелкнул выключателем… и закричал.
Там, под старинной хрустальной люстрой, раскачивалось тело Тамары Георгиевны. Её строгое синее платье помялось, волосы растрепались, а лицо исказила гримаса чистого, абсолютного ужаса, застывшего в её открытых, безжизненных серых глазах.
Андрей осел на пол, не в силах оторвать взгляд от страшной картины. И в этот момент, в идеальной тишине мертвой квартиры, ему на плечо легла холодная, невесомая женская рука.
— Теперь никто не будет нам мешать, любимый, — прошелестел над его ухом бесконечно нежный и такой знакомый голос.
Похотливый старый колдун. (Мистическая история)
Деревня Черный Омут полностью оправдывала свое название. Она лежала в глубокой низине, стиснутая с трех сторон непроходимыми клюквенными топями, а с четвертой — глухим, вечно хмурым ельником. Солнце заглядывало сюда неохотно, словно брезгуя касаться гнилых соломенных крыш и покосившихся заборов. Но не сырость и не вечные туманы были главной бедой местных жителей. Главной бедой был Игнат.
Дом Игната стоял на самом отшибе, у линии, где начинался мертвый лес. Старик жил там столько, сколько помнили самые древние старожилы Омута. Казалось, время над ним не властно: все тот же сухой, как жердь, силуэт, та же редкая седая борода, цепляющаяся за ворот засаленной рубахи, и те же глаза — водянистые, белесые, похожие на рыбью чешую. Все в деревне знали: Игнат — чернокнижник, колдун, человек, продавший душу темной стороне леса. Если у кого-то внезапно дохла скотина, если молоко у коровы становилось горьким, как полынь, или в семье начинался необъяснимый мор — шли на поклон к Игнату. Несли водку, мясо, последние серебряные монеты, только бы он отвел свой черный глаз.
Никто не смел перечить ему. До той поры, пока в деревне не расцвела Варя.
Варе, дочери мельника Степана, едва минуло семнадцать. Она была словно солнечный луч в этом гиблом месте: русая коса толщиной в руку, щеки горят румянцем, а глаза синие-синие, как весеннее небо до грозы. Девушка славилась добрым нравом и трудолюбием, смеялась так звонко, что даже вечно хмурые соседи невольно улыбались ей вслед.
Беда пришла в конце августа, накануне Ильина дня. Варя полоскала белье на мостках у реки. Туман стелился по черной воде, цепляясь за влажные доски. Девушка напевала себе под нос, отжимая тяжелую льняную рубаху, когда внезапно почувствовала спиной ледяной холод. Песня оборвалась. Варя обернулась и вздрогнула: на берегу, опираясь на узловатую палку, стоял Игнат.
— Хорошо поешь, пичужка, — проскрипел он, обнажая в улыбке желтые пеньки зубов. Его белесые глаза немигающе буравили девичью фигуру. — Звонко. Аж у меня в груди потеплело.
— Здравствуйте, дедушка Игнат, — робко ответила Варя, опуская глаза и торопливо складывая белье в таз. Ей хотелось бежать, но ноги стали ватными.
— Что ж ты прячешься от меня, красавица? — колдун шагнул на мостки, и те жалобно заскрипели под его сухим весом. В нос Варе ударил тошнотворный запах прелой земли, старой крови и жженой шерсти. — Посмотри на меня. Посмотри, говорю!
Последние слова прозвучали не как просьба, а как приказ — тяжелый, давящий на самую макушку. Варя невольно вскинула голову. Взгляд Игната пригвоздил ее к месту. Ей показалось, что из его глаз потянулись липкие серые нити, опутывающие ее сознание.
— Сладкая кровь, — пробормотал колдун, облизнув бледные губы. Скрюченный палец с грязным ногтем потянулся к лицу девушки, коснулся бархатной щеки. От этого прикосновения по коже Вари побежал могильный холод. — Созрела ягодка. Моей будешь.
— Не трогайте меня! — Варя резко отшатнулась, едва не уронив таз в реку. Схватив свои вещи, она бросилась прочь, не разбирая дороги, слыша за спиной сухой, каркающий смех старика.
С этого дня жизнь Вари превратилась в нескончаемый кошмар. Колдун начал свою осаду. Сначала это были просто «случайные» встречи. Куда бы девушка ни пошла — за водой к колодцу, в лес по ягоды, на околицу — везде она натыкалась на белесый взгляд Игната. Он стоял в тени деревьев или за углами домов, молча наблюдая за ней, словно паук, оценивающий попавшую в паутину муху.
Затем начались подарки. Как-то утром мать Вари, Пелагея, нашла на крыльце мертвую ворону, в клюв которой было вложено кольцо, сплетенное из седых волос и красных ниток. На следующий день дверь избы оказалась вымазана чем-то черным и дурно пахнущим, а в косяк были воткнуты ржавые иглы.
Степан, отец Вари, скрипел зубами от бессильной ярости, но пойти к Игнату с топором не решался. Все помнили, как десять лет назад один мужик попытался пригрозить колдуну. На следующее утро того мужика нашли в лесу: он сидел под сосной, улыбался и пускал слюни, лишившись рассудка навсегда.
— Что же нам делать, Степа? — рыдала по ночам Пелагея, прижимая к себе бледную, осунувшуюся дочь. — Изведет он нашу девочку! Света белого не видит, сохнет на глазах!
Игнат тем временем перешел к активным действиям. Он начал приходить к ним во двор.
— Отдай девку добром, Степан, — сказал он однажды вечером, стоя у калитки. Лицо колдуна скрывал вечерний мрак, но глаза слабо светились в темноте. — Мое время на исходе, мне молодая кровь нужна, чтобы еще лет полста по земле ходить. Отдашь добровольно — награжу золотом, дом новый поставлю, скотину сберегу от мора. Заартачитесь — сгниете заживо. И она все равно ко мне приползет. Сама приползет, на коленях.
С каждой ночью давление колдуна становилось все сильнее. На Варю обрушились черные мороки. Как только она забывалась тревожным сном, ей казалось, что тяжелая, холодная тень ложится на ее грудь, сдавливая дыхание. Скользкие, как щупальца, невидимые руки гладили ее волосы, шею, спускались ниже. Она пыталась кричать, но из горла вырывался лишь сиплый стон. Просыпалась Варя в холодном поту, с синяками на руках и отчетливым запахом могильной земли в комнате.
Девушка угасала на глазах. Румянец пропал, под глазами залегли глубокие синие тени. Она перестала есть, вздрагивала от малейшего шороха. Игнат высасывал из нее саму жизнь, готовя сосуд для своего мерзкого ритуала.
Поняв, что муж не осмелится пойти на верную смерть, а дочь до конца недели не доживет, Пелагея приняла отчаянное решение. В глухую полночь, дождавшись, пока Степан уснет тяжелым беспокойным сном, она накинула на плечи темный платок, сунула за пазуху узелок с отложенными на черный день серебряными серьгами и выскользнула из дома.
Ее путь лежал через Черный лес в соседнее село Светлое. Там, по слухам, жила баба Клава — знахарка, ведунья, шептуха. В отличие от Игната, она не водилась с нечистью, а лечила травами, молитвами и светлой силой. Говорили, что ее боялись даже самые черные бесы.
Дорога через лес была страшной. Ветви цеплялись за подол, ухали совы, в кустах мерещились горящие глаза приспешников Игната. Пелагея бежала, молясь всем святым, сбивая ноги в кровь. К рассвету, еле живая от усталости и страха, она упала на крыльцо крепкой, аккуратной избы на краю Светлого.
Дверь тотчас скрипнула. На пороге стояла сухонькая, но невероятно прямая старуха с пронзительными, как два осколка льда, голубыми глазами. На ней был чистый белый передник. Из избы пахло сушеной мятой, медом и ладаном.
— Знаю, с чем пришла, Пелагея, — сказала баба Клава, не дав женщине и рта раскрыть. Голос ее был ровным, глубоким, совсем не старческим. — Заходи.
В избе знахарка усадила гостью за стол, налила кружку горячего травяного отвара.
— Игнат совсем из ума выжил, — задумчиво произнесла Клава, перебирая в руках деревянные четки. — Он ведь уже не человек почти. Оболочка пустая, гнилью набитая. Жизнь свою чужой кровью да чужими слезами продлевает. Девку вашу он заприметил не просто так. У Вари душа светлая, сильная. Если он ее сломает да себе заберет, еще век здесь царствовать будет. А если не сломает — просто высушит, как паук муху, до пустой шкурки.
— Помоги, матушка! — взмолилась Пелагея, падая на колени и протягивая узелок с серьгами. — Все отдам, жизнь свою отдам, только Варечку спаси!
— Серебро свое спрячь, — строго ответила баба Клава, усаживая женщину обратно. — Не за мзду я с черной гнилью бьюсь. Я этого старого упыря давно хотела окоротить, да повода не было. Он в чужие пределы не лез, законы соблюдал. А теперь, видать, голод его совсем ослепил. Ошибку он совершил, жадность его и погубит.
Они вернулись в Черный Омут на телеге, когда солнце уже начало клониться к закату. Клава действовала быстро и молча. Выгнала насмерть перепуганного Степана во двор, велев ему сидеть в сарае и не высовываться, что бы он ни услышал. Пелагею посадила в угол за печь с иконой в руках.
Сама же знахарка принялась за работу. Она рассыпала по периметру комнаты крупную соль, нашептывая скороговоркой древние охранные слова. На каждое окно положила по ветке рябины и пучку полыни. Посреди комнаты, на половицах, мелом начертила сложный символ, похожий на звезду, вписанную в круг.
Варю она усадила в центр этого круга.
— Слушай меня внимательно, девонька, — сказала баба Клава, глядя прямо в воспаленные от недосыпа глаза Вари. — Сегодня ночью он придет. Не морок пустит, а сам явится, во плоти, чтобы забрать тебя. Он думает, ты уже сломлена. Что бы ни происходило, что бы ты ни видела — не выходи из круга мела и из круга соли. И главное — смотри ему в глаза. Страх свой проглоти. Если он увидит, что ты его больше не боишься, половина его силы прахом пойдет.
Наступила ночь. Луна спряталась за густыми тучами. В деревне стало тихо так, словно все живое разом вымерло. Не гавкали собаки, не стрекотали кузнечики.
Около полуночи в дверь тихо постучали.
Стук был сухой, размеренный. Тук… Тук… Тук…
Пелагея за печкой тихонько заскулила. Варя вцепилась побелевшими пальцами в подол своей рубахи.
Дождавшись, когда ответа не последует, незваный гость снаружи тяжело вздохнул. В следующий миг тяжелая дубовая дверь, запертая наглухо, с треском распахнулась настежь, словно от удара тараном. В избу ворвался ледяной ветер, гася свечи и взметая со стола мелкий сор.
На пороге стоял Игнат. В темноте он казался выше ростом, плечи расправились. От него исходила волна такой плотной злобы, что воздух в избе стал тяжелым и вязким.
— Не спишь, невесточка? — прохрипел он. Глаза его во мраке мерцали гнилушечным зеленоватым светом. — Сама пойдешь со мной, или за волосы тащить придется?
Он шагнул через порог. И тут из тени угла, словно из ниоткуда, шагнула баба Клава. В руке она держала зажженную лучину, которая странным образом не погасла на ветру.
— Не по зубам тебе этот кусок, Игнат, — спокойно, но так, что зазвенела посуда на полках, произнесла знахарка. — Подавишься.
Колдун замер. Его белесые глаза сузились, превратившись в узкие щелочки.
— Клавдия… — прошипел он с нескрываемой ненавистью. — Чего приперлась? Не твоя деревня, не твой скот. В мои дела не лезь. Уйди добром, старуха, иначе пепел от тебя по ветру развею.
— Была б я старухой, испугалась бы, — усмехнулась Клава. Она сделала шаг вперед, закрывая собой Варю. — Ты закон преступил, Игнат. Девицу светлую против воли чернить вздумал. Не будет тебе пощады.
Игнат вскинул узловатые руки с длинными черными ногтями. По избе поползли живые тени, отрываясь от стен. Они тянулись к Варе, извиваясь, как змеи. Ветер завыл тошнотворным собачьим воем.
— Моя! — взревел колдун, и его лицо начало искажаться, обнажая истинное, нечеловеческое естество — серую, покрытую струпьями морду с острыми клыками.
— А ну, назад, нежить! — рявкнула баба Клава. Выхватив из кармана передника горсть сверкающей серебряной пыли, перемешанной с какими-то сухими травами, она с силой швырнула ее в лицо Игнату.
Пыль вспыхнула в воздухе ослепительно белым светом. Колдун завизжал — пронзительно, на одной ноте, схватившись за лицо. Тени, потянувшиеся к Варе, разбились о линию соли, зашипев и растворившись в воздухе.
— Ты сгнил изнутри, Игнат! — голос Клавы теперь звучал подобно грому, словно говорила не сухонькая женщина, а некая грозная древняя сила. — Ты кормился страхом! Теперь жри свой собственный!
Знахарка достала из-за пазухи небольшое веретено из осины, плотно обмотанное суровой ниткой. Она начала быстро разматывать нить.
— Как нить вьется, так и жизнь твоя черная рвется! Что взял — отдай, что выпил — верни!
С каждым витком, который сбрасывала Клава, Игнат корчился в агонии. Невидимая сила прижимала его к полу. Его одежда начала тлеть, источая запах паленой шерсти и серы. Он хрипел, проклиная Клаву, пытался ползти к двери, но невидимые путы, словно вырвавшиеся из самой земли, крепко держали его за ноги.
Варя смотрела на распластанного по полу колдуна. Страх пропал. Перед ней ползало жалкое, омерзительное существо, вызывающее лишь гадливость и жалость. Девушка вспомнила наставления и, подняв подбородок, посмотрела прямо в белесые, полные злобы и ужаса глаза Игната.
— Я не боюсь тебя, — твердо и громко сказала Варя.
Это стало последним ударом для колдуна. Лишившись подпитки страхом, его темная магия обратилась против него самого.
Веретено в руках Клавы опустело.
— Все, — выдохнула она, бросив осиновую палочку на пол.
Тело Игната содрогнулось в последний раз. А затем начало стремительно усыхать. За несколько ударов сердца кожа его почернела и скукожилась, обтянув кости. Плоть рассыпалась в серый прах. Через минуту на полу перед дверью осталась лежать лишь кучка отвратительно пахнущего пепла и пустая, истлевшая одежда.
Тишина, на этот раз спокойная и чистая, опустилась на избу. Ветер стих. В окно робко заглянул лунный луч, осветив бледное, но умиротворенное лицо Вари.
Из-за печи выбралась плачущая Пелагея и бросилась обнимать дочь.
Баба Клава тяжело опустилась на лавку, вытирая пот со лба. Она выглядела постаревшей и уставшей, но глаза ее светились торжеством.
— Вот и все, — тихо сказала она. — Выметайте эту грязь за порог, да порог святой водой окропите. А завтра поутру баньку истопите, пусть Варя смоет с себя остатки этого морока.
На следующее утро деревня Черный Омут словно проснулась от векового сна. Густой, зловонный туман, вечно висевший над рекой, рассеялся. Солнце ярко осветило деревню. Когда мужики, осмелев, пошли к дому Игната, они обнаружили, что старая изба провалилась внутрь себя, словно под ней разверзлась земля.
Варя быстро пошла на поправку. В ее глазах снова заблестели озорные искорки, а щеки налились румянцем. А баба Клава, собрав не хитрые гостинцы от благодарных селян, уехала к себе в Светлое, строго наказав жить по совести и чертовщину на порог не пускать.
Деревня. (Мистическая история)
Январь
1996 года выдался аномально лютым. Морозы в нашей Новгородской области
стояли за минус двадцать, а снега намело столько, что низкие штакетники
скрылись под белым панцирем. Мне тогда едва исполнилось шестнадцать.
Родители, пытаясь спасти свой мелкий челночный бизнес от очередного
дефолта, спешно уехали в Чехию за товаром, а меня сослали от греха и
городских соблазнов подальше — в глухую деревню Заречье, к бабушке Тоне.Я
ненавидел эту идею. Без телевизора с нормальными каналами, без
приставки «Sega» и друзей городская зима казалась потерянной. Из
развлечений у меня был только китайский кассетный плеер с двумя
стремительно садящимися батарейками да единственная кассета «Агаты
Кристи». Деревня встретила меня запахом печного дыма, собачьим лаем и
гнетущей, звенящей тишиной, от которой закладывало уши.Бабушка
Тоня была женщиной старой закалки. Маленькая, сгорбленная, но с
удивительно цепким, ясным взглядом выцветших голубых глаз. Она всю жизнь
проработала фельдшером, верила в Бога, но еще больше — в древние лесные
приметы, которые казались мне диким анахронизмом.—
Ты, Антоша, за ограду вечером не суйся, — предупредила она в первый же
день, ставя передо мной дымящуюся тарелку щей. — Ночи сейчас темные. И
лес близко.—
Баб Тонь, ну какие волки? — я снисходительно усмехнулся, поправляя на
себе свитер «Boys», писк тогдашней моды. — У нас конец двадцатого века.
Космос осваиваем.Она посмотрела на меня тяжело, вытирая руки о передник.—
Космос — он там, высоко. А тайга — она вот, за порогом. И ей твои
ракеты без надобности. Одно запомни: если ночью кто со двора позовет по
имени — не откликайся и к окну не подходи. Понял?Я только закатил глаза, нацепив наушники.События
начали разворачиваться на третью ночь моего пребывания. К вечеру
разыгралась страшная метель. Ветер не просто выл, он с каким-то
остервенением рвал шифер на крыше, а снег сек в окна, как мелкая дробь.
Свет, как это часто бывало в 90-е, вырубили еще в обед. Бабушка зажгла
керосиновую лампу, отбрасывающую на бревенчатые стены причудливые,
дергающиеся тени.Около
восьми вечера в сенях раздался грохот. Кто-то яростно колотил в тяжелую
дубовую дверь. Бабушка напряглась, перекрестилась и, взяв кочергу,
неслышно подошла к порогу.— Кто там? — крикнула она, стараясь перекричать вой пурги.— Тонь… Тоня, открой! Ради Христа, открой! — голос был сорванный, хриплый, полный первобытного ужаса.Бабушка
откинула засов. В избу вместе с клубами морозного пара ввалился сосед,
дядя Миша — местный тракторист и горький пьяница, похоронивший жену лет
пять назад. Сейчас он был трезв как стекло. Его старый ватник был
порван, лицо побелело, а руки дрожали так, что он не мог расстегнуть
пуговицы.— Михал, ты чего? — ахнула бабушка, запирая дверь на два оборота. — Замерз же насмерть!Дядя Миша сполз по стене на пол, часто и тяжело дыша. Его глаза дико бегали по комнате.— Она там… Тоня… Она меня звала, — прохрипел он, хватая ртом воздух.— Кто звал? Белая горячка тебя звала? Я тебе говорила, допьешься!—
Не пил я! — вдруг заорал он так, что я вздрогнул. — Три дня ни капли! Я
в дровяник пошел… А оттуда, из-за старой бани, голос. Настин голос,
Тонь! Прямо как живая. «Мишенька, — говорит, — иди сюда, я тебе шарфик
принесла, холодно». Я как стоял с поленом, так и обомлел. А оно смеется…
И голос такой… эхом отдается, будто со всех сторон сразу.Бабушка
резко побледнела. Она молча подошла к шкафчику, достала спичечный
коробок и крупную соль. Щедро сыпанула вдоль порога и бросила щепотку на
подоконник. Мне стало не по себе. Спектакль казался слишком
реалистичным.— Спать ложись, Миша. На печку лезь. И не вздумай к двери подходить, — отрезала она.Ночью
я долго не мог уснуть. Метель бушевала с невероятной силой. Дядя Миша
спал на печи, изредка тревожно постанывая во сне. Бабушка дремала в
кресле-качалке, так и не разобрав постель. Я лежал на старом скрипучем
диване у окна, завернувшись в колючее шерстяное одеяло.Часы-ходики
пробили два часа ночи. И вдруг ветер стих. Не постепенно, а резко,
словно кто-то выключил звук. В повисшей мертвой тишине я услышал звук.Тук. Тук. Тук.Кто-то
мягко стучал в замерзшее стекло прямо над моей головой. Я замер,
чувствуя, как по спине потек липкий пот. Это был второй этаж — дом стоял
на высоком каменном фундаменте, и до окна было добрых три метра от
земли.Тук. Тук.— Антоша… — раздался приглушенный стеклопакетом, но абсолютно четкий голос. Голос моей мамы.Сердце
рухнуло куда-то в желудок. Это было невозможно. Мама сейчас в Праге. У
нас даже стационарного телефона в деревне нет, не говоря уже о сотовых,
которые в 96-м были только у братков в малиновых пиджаках.— Антоша, сынок, открой… Машина сломалась на трассе, мы с папой так замерзли. Пусти нас в дом.Голос
был жалобным, продрогшим. Мой разум отчаянно пытался найти логическое
объяснение. Может, они не улетели? Может, решили приехать за мной
сюрпризом? Я сбросил одеяло. Ноги сами коснулись ледяного пола. Я сделал
шаг к окну, рука потянулась к шпингалету.Вдруг железная хватка сомкнулась на моем запястье. Бабушка Тоня стояла рядом. В полутьме ее лицо казалось высеченным из камня.— Куда? — одними губами прошептала она.— Там… там мама, — мой голос дрогнул, слезы предательски подступили к горлу. — Они замерзнут, баб Тонь!— Нет там твоей матери, — ее пальцы впились в мою руку до синяков. — Смотри на окно. Но шторы не трогай.Я
присмотрелся. Сквозь морозные узоры на стекле пробивался тусклый лунный
свет. И в этом свете я увидел тень. Она была вытянутой, неестественно
длинной, словно кто-то очень высокий прижался к стеклу снаружи. Голова
фигуры дергалась из стороны в сторону.—
Антоша… ну что же ты? — голос за окном внезапно изменился. Он стал
металлическим, пустым, лишенным интонаций. А потом голос мамы плавно
перетек в бас моего отца. — Открывай, щенок, кому говорят!Я
отшатнулся так резко, что сбил бы стул, если бы бабушка меня не
удержала. Тень за окном метнулась в сторону. Вокруг дома раздался хруст
снега. Кто-то ходил по сугробам тяжелыми, быстрыми шагами. Шаги перешли
на бег, и вдруг раздался смех. Это смеялся дядя Миша, мама, отец и
совершенно незнакомая женщина одновременно — чудовищный хор голосов,
слившийся в один пронзительный визг, который перекрыл завывшую с новой
силой метель.Бабушка
быстро закрепила над окном веточку сухой рябины и начала читать
незнакомую мне молитву — быструю, похожую на заговор. Скрежет по бревнам
снаружи продолжался еще час. Входную дверь дергали с такой силой, что
дубовые доски стонали, но старый кованый засов держал намертво.Я просидел на полу до самого рассвета, зажав уши руками.Утром
солнце осветило комнату так ярко, что резало глаза. Метель улеглась.
Дядя Миша, проснувшись, ничего не помнил о ночных событиях, только
жаловался на головную боль и спешно ушел домой, бормоча извинения.Когда
мы с бабушкой вышли на крыльцо расчищать снег, я замер. Двор был
девственно чист, занесен ровным слоем свежего снега. Но под моим окном,
на самом верху трехметрового фундамента, прямо на обледенелом
подоконнике, виднелись следы. Огромные, босые отпечатки ног с
неестественно длинными пальцами. Они шли по стене дома вертикально вниз,
спрыгивали в сугроб и обрывались в нескольких метрах от забора, словно
это нечто просто растворилось в воздухе или улетело.Бабушка Тоня молча смахнула следы веником.— Вот тебе и спутники, Антоша, — тихо сказала она. — Иди в дом. Чай стынет.В
тот день я навсегда спрятал плеер на дно чемодана. В тишине
деревенского дома, под мерное тиканье ходиков, я впервые понял, что мир
гораздо больше, древнее и страшнее, чем написано в моих школьных
учебниках по физике. А родители вернулись через неделю. Они ни разу не
были в Новгородской области в ту зиму.
загрузка
Показать ещёДополнительная колонка
О группе
Место где вы поистине сможете пощекотать свои нервишки, проверить на прочность свою психику. И просто узнать много интересного и захватывающего. Здесь вы найдете настоящие истории , из жизни обычных людей, которые приведут Вас в шок. Оставайтесь с нами, добавляйте свои файлы , приглашайте друзей!
- Ростов-на-Дону
Скрыть информацию
Правая колонка