Лиана Меррик

— Это что ещё за деревянные культяпки на моём комоде?! — голос моей свекрови, Риммы Константиновны, прозвучал так торжественно и грозно, словно она всё ещё сидела перед микрофоном Всесоюзного радио и объявляла о внезапном нашествии саранчи на кукурузные поля Поволжья. — Стасик, немедленно убери этот ремесленный хлам! У меня от запаха дублёной кожи начинается спазм голосовых связок! — Слыхала, Надя? — муж вышел из коридора, на ходу завязывая пояс махрового халата с таким величественным видом, будто опоясывался генеральской портупеей. — Мама переехала к нам насовсем. Так что забирай свои колодки, шкурки и каблуки из малой комнаты и перебирайся со своим рукоделием на балкон. А спать будешь в прихожей на кресле-кровати. Там, если ноги поджать и голову под вешалку засунуть, вполне уютно. Я аккуратно отложила штангенциркуль, сняла очки и посмотрела на эту великолепную композицию. Посреди нашей прихожей возвышались восемь пузатых чемоданов Риммы Константиновны, старинная радиола «Ригонда» и п

Игорь обожал застолья. Точнее, он обожал те застолья, где ему отводилась роль античного божества, снизошедшего до простых смертных. Для этого требовались зрители, накрытый стол и я — в качестве безмолвной декорации, подчеркивающей его великолепие. В то воскресенье мы отмечали его «повышение». На деле Игорю просто добавили два спальных района к его территории продаж межкомнатных дверей, оставив прежний оклад, но преподнесено это было так, словно его назначили министром лёгкой промышленности. За овальным столом в моей гостиной — квартире, доставшейся мне от деда-академика — собрался благодарный слушатель. Справа сидел Геннадий, подчинённый мужа, с супругой Жанной. Жанна была дамой выдающейся: её губы, накачанные гиалуроновой кислотой до состояния спелой вишни, жили отдельной жизнью и мешали ей есть горячее, а на шее болтался шёлковый платок, призванный кричать о её принадлежности к высшему обществу. Слева расположились родственники: дядя Игоря, Борис Семёнович, и моя свекровь, Элеонора М

— Я имею право жить красиво за ваш счёт! — заявила Людмила Борисовна, величественно помешивая ложечкой кофе в тонкой фарфоровой чашке. — Вы молодые, двужильные, еще заработаете. А у меня, между прочим, возраст дожития. И это ваша святая обязанность — обеспечивать мать на достойном уровне. Я прислонилась к дверному косяку и с лёгкой ухмылкой наблюдала за этой мизансценой. Моя свекровь сидела на нашей кухне, облачённая в шёлковую блузу изумрудного цвета, которая, по её словам, «подчёркивала глубину её мудрости». На шее поблескивала массивная золотая цепь, а свежий маникюр с вензелями агрессивно постукивал по полированной столешнице. — Достойный уровень, Людмила Борисовна, — это путёвка в санаторий Кисловодска за сто двадцать тысяч? — уточнила я, спокойно складывая руки на груди. — И это при том, что мы позавчера оплатили вам коммуналку за обе квартиры, забили холодильник фермерскими продуктами на две недели вперёд и закрыли ваш долг в элитной стоматологии. — А ты мои деньги не считай, Та

— Срочно переводи мне сто пятьдесят тысяч! — голос золовки в телефонной трубке не просил, он вбивал ржавые гвозди в мой спокойный субботний вечер. Телефон звонил долго и настырно. Мой муж, Анатолий, был по локоть в древесной пыли, работая в гараже над очередным заказом, поэтому трубку сняла я. И тут же об этом пожалела, хотя удивляться было нечему. Тридцатидевятилетняя Людмила, продавщица чехлов для смартфонов с легендарного рынка «Горбушка», искренне считала себя женщиной трудной, но премиальной судьбы. Ей казалось, что жизнь ей задолжала как минимум виллу на Комо, а пока Вселенная медлит с доставкой, этот долг обязаны выплачивать родственники. — Люда, здравствуй. А «пожалуйста» нынче на Горбушке не продают? Закончились на складе? — я зажала телефон плечом, продолжая аккуратно смешивать на палитре кобальтовую краску. Я работаю художником по керамике. Профессия научила меня двум вещам: твердости руки и пониманию того, что истинный цвет человек, как и глазурь, показывает только после об

— В чём пришла, в том и уйдёшь! С одним чемоданом! — голос Руслана разрезал ресторанный гул так резко, что молодой официант с подносом закусок замер у соседнего столика в неудобной позе испуганной цапли. Мой муж, Руслан, стоял во главе банкетного стола. Ему было сорок девять лет, он руководил локомотивным депо и почему-то свято верил, что управлять товарными составами и живыми женщинами нужно одинаково: громким гудком и угрозой перевода на запасной путь. Сейчас он раздувался от собственной значимости, расправив плечи в дорогом итальянском пиджаке, который мы купили в прошлом месяце с моей премии. Я сидела напротив, аккуратно намазывая сливочное масло на теплую булочку. Как врач-офтальмолог с двадцатилетним стажем, я привыкла каждый день смотреть людям в глаза. Человеческий глаз — удивительный орган. Например, мало кто знает, что за центральное зрение и способность различать мелкие детали отвечает крошечный участок сетчатки — макула. Если макула повреждается, человек теряет способность

— Я уже сказала Тёме, чтобы собирал вещи. В понедельник он переезжает, — заявила Инна, размешивая сахар в моей чашке моей же фамильной серебряной ложечкой. Делала она это с таким императорским величием, словно подписывала указ о присоединении новых земель. Её мизинец был грациозно оттопырен, а взгляд выражал ту степень уверенности, которая бывает только у людей, свято верящих, что весь мир создан для их удобства. Я прислонилась плечом к дверному косяку и скрестила руки на груди. Воскресное утро, изначально задуманное как время тишины и ароматного кофе, стремительно превращалось в театр абсурда. — Переезжает? — переспросила я, сохраняя на лице вежливую заинтересованность психиатра на утреннем обходе. — Куда именно? В нашу кладовку? Там, конечно, тесновато, но если Тёма привыкнет спать стоя, как боевая лошадь, то мы можем выдать ему старый коврик. Зоя Семёновна, моя свекровь, поперхнулась овсяным печеньем. В своё время она долгие годы работала старшей уборщицей в Домодедово, но манеры пр

— Носи на здоровье, Мариночка, не стесняйся! — торжественно провозгласила Лидия Павловна, протягивая мне шуршащий пакет из супермаркета с такой державной осанкой, словно вручала верительные грамоты послу дружественной державы. — Кофточка почти новая. Ну, подумаешь, на локте петля спустилась и одной пуговицы нет. Ты же у нас женщина мастеровая, к растворителям привычная, в своем подвале подкрасишь, заштопаешь — и на люди выйти не стыдно будет! — Мама права, тебе вообще грех перебирать, — тут же подхватила золовка Оксана, поправляя лацкан своего пиджака жестом утомленной светской львицы, случайно забредшей в рабочую столовую. — Я в этом кардигане всего два сезона на своем пункте выдачи отсидела. Акрил элитный, турецкий. С твоей зарплатой столяра-самоучки ты себе такой трикотаж только в смелых снах позволить можешь. Я аккуратно взяла пакет двумя пальцами, заглянула внутрь на линялое чудо текстильной промышленности цвета разбавленной горчицы и кротко улыбнулась: — Спасибо, Оксана. Как раз

— Всю зарплату в общий котёл, либо собирай свои манатки! — торжественно провозгласила Нина Григорьевна и припечатала ладонью скатерть с таким веским звуком, будто ставила гербовую печать на приказ о мобилизации моих доходов. Я неспешно отпила глоток чая с чабрецом и посмотрела на свекровь поверх чашки. Тридцать лет службы главным кассиром в крупном гастрономе не прошли для Нины Григорьевны даром: даже на нашей с Витей кухне она не просто сидела на табуретке, а восседала в незримой бронированной кабинке. Перед ней, прямо между вазочкой с сушками и масленкой, покоилась потертая жестяная коробка из-под датского печенья с выцветшими королевскими гвардейцами на крышке. Это и был тот самый священный «общий котёл», куда моей зарплате ведущего специалиста по закупкам предстояло нырнуть без права на амнистию. — Нина Григорьевна, — мягко поинтересовалась я, откладывая ложку, — а можно уточнить регламент? «Манатки» мне собирать исключительно свои, или перфоратор Вити и зимнюю резину от вашей дачн

— А здесь пыль протирала? — ехидно поинтересовалась Лариса, проведя указательным пальцем в перламутровом лаке по верхнему торцу моего кухонного шкафчика. Она сняла невидимую пылинку с такой монументальной брезгливостью, словно обнаружила на моей кухне следы сибирской язвы, и поднесла палец к самому носу матери. — Мама, ты только посмотри. Я же говорила! Снизу для отвода глаз блеск навела, а наверху — вековая целина. И эта женщина работает в медицине! Валентина Андреевна, восседавшая за моим обеденным столом с державным величием бывшей заведующей секцией трикотажа, от чьего благосклонного кивка в восемьдесят пятом году зависела судьба румынских кофточек, тяжело вздохнула. Она поправила на груди массивную янтарную брошь и посмотрела на меня взглядом ревизора, нашедшего недостачу в три вагона банок со сгущенкой. — Леночка просто не приучена к основательности, — произнесла свекровь голосом диктора, зачитывающего сводку о засухе в Поволжье. — Максим у нас мужчина мягкий, деликатный, он заме

— Сестра приехала — готовь обед! — провозгласила Галина Степановна с порога таким торжественным басом, каким в девятнадцатом веке уездные исправники возвещали о прибытии ревизора. — И не вздумай отделываться своей дежурной запеканкой, Вика. Тамара с поезда, у неё желудок изнежен ресторанным рационом! — И пустым бульоном мне в тарелку не плещи, — капризно вторила из-за её плеча тётя Тамара, брезгливо сбрасывая лаковые лодочки носком об пятку прямо на чистый коврик. — Я воду с морковкой за первое блюдо не считаю. Мне нужно запечённое мясо, салат со свежей рукколой и чтобы говядина таяла на языке, а не сопротивлялась! Я стояла в коридоре с чашкой утреннего кофе и с лёгкой усмешкой наблюдала за этим парадом величия. Суббота, девять утра. Моя семидесятидвухлетняя свекровь, в прошлом бессменная заведующая продовольственным магазином, открыла дверь дубликатом ключей, который три года назад выпросила «на случай прорыва трубы». За прошедшие годы ни одна труба в нашем доме не дрогнула, зато сама