Истории Чумового Доктора

Четверг, половина шестого вечера. Ноябрь, мокрый асфальт, с неба сыплет не то дождь, не то лёд, не то снег. Мы с напарником Димой только отъехали с предыдущего вызова, когда рация гаркнула бодрым диспетчерским голосом Нины Семёновны: — Сто двенадцатая, примите! Улица Гагарина, двенадцать, квартира сорок один. Мальчик, восемь лет. Синеет, задыхается. Водитель молча включил маяки, сирены. Развернулся в неположенном месте прямо посреди дороги. — Опять ларинготрахеит? — предположил Дима, заполняя карту одной рукой и держась за поручень другой. — В восемь лет — вряд ли, — ответил я. — Инородное тело, астма, аллергия... Или что похуже. «Или что похуже» — это было зря сказано. Примета дурная. Пять этажей без лифта, дверь приоткрыта. На пороге — женщина лет тридцати пяти, в домашнем халате, с телефоном в руке, волосы собраны наспех. — Проходите, он в комнате… Мальчик сидел на диване, слегка наклонившись вперёд. Ему, это видно, было страшно. Губы — синие. Носогубный треугольник сизый, кончики п

Вызов пришёл в 11:40, в разгар смены. Повод короткий: «Женщина, 45 лет, плохо. Салон красоты». Адрес я знал, это новый торговый центр на въезде в район, где на первом этаже кофейня с заоблачными ценами. И салон этот, кстати, тоже совсем не дешёвый, по рассказам знакомых. — У кого-то на маникюре давление скакнуло, — хмыкнула Аня, моя напарница, заполняя карту. Аня у нас трудится второй год. Хорошая девушка, руки золотые, но любит заранее раздавать неверные диагнозы. Я когда-то был таким же. Салон «Венера». Внутри всё белое и золотое, на стенах огромные зеркала в рамах, на стойке орхидеи. Играет тихая музыка, и от этого контраста становится как-то не по себе: красота, уют, а в холле бригада скорой помощи стоит. Нас встретила администратор, высокая худенькая девушка лет двадцати пяти, с дежурной рефлекторной улыбкой. — Сюда, сюда, — она почти бежала. — Света, наш мастер. Стригла клиентку, потом сказала: «Голова кружится». И осела. Прямо на пол. Мы её в подсобку завели. Пациентка лежала на

Настя считала минуты. Это началось ещё на курсах для беременных, где инструктор с улыбкой учила: «Девочки, схватка — это ритм. Засекайте». С тех пор Настя засекала всё: толчки, покалывания, тянущие волны внизу живота. Двадцать лет, первая беременность, тридцать восьмая неделя. Вела тетрадь с таблицами, разграфлённую, как журнал дежурств. В четверг утром ритм сбился. Боль пришла не снизу, а откуда-то с середины и сверху, будто туда вставили тупой кол и медленно проворачивали. Настя как раз довязывала жёлтые пинетки для дочери. — Артём, — позвала она. — Кажется, началось. Муж Артём выскочил из комнаты в одном носке. Ему было двадцать четыре, и он всю беременность жены прожил в состоянии тихой паники, замаскированной под деловитость. — Ну... У нас сумка собрана. Документы в папке, — стараясь сохранять спокойствие, сказал он. — Всё хорошо. Поехали. Дорога до роддома заняла двадцать минут. В приёмном покое пахло хлоркой, под потолком гудела лампа. Их принимала молодая женщина в бирюзовом ко

Начало ноября. Самая неприглядная часть осени: сырой асфальт, жёлтая каша под ногами, небо цвета старой серой простыни. Осеннее романтическое настроение уже не то. Да ещё и обед задерживают, хотя время уже третий час дня. Ближе к шестнадцати ноль-ноль, наконец, нам с Игорем Сергеевичем, врачом и старшим бригады, дали этот самый обед. Есть уже и не хотелось — перетерпелось, но надо — смена ещё долгая, и организм нужно время от времени подпитывать калориями. Заехали на подстанцию, зашли на кухню. И не успели даже открыть рот, дабы начать поглощать принесённую из дома еду, как... — Шестая, — внезапно ожил селектор. — Школа номер девять. Девочка тринадцати лет, плохо, задыхается. Вызывает медсестра. Срочно. Игорь Сергеевич аккуратно завернул свой бутерброд обратно в фольгу и сунул в карман куртки. Он так делал всегда, когда срывали с «заправки» — за двадцать восемь лет на линии привык уже обедать и ужинать, мчась на вызов или с вызова. — Погнали. — бодро кинул он. В машине я прокручивал в

Городок, в котором я начинал работать, был маленький. Райцентр, двадцать тысяч населения, а вокруг — деревни. В эти деревни мы тоже ездили на вызовы, но пореже. Деревенский народ не особо избалован, и если вызывали, то, значит, действительно случилось что-то страшное. Тот сентябрь выдался тёплый, с туманами по низинам. Пахло палой листвой и дымом — местные жгли ботву. Дождей практически не было. Вызов пришёл в двадцать два сорок. Диспетчер Люда никогда не доверяла селектору, который иногда замыкал, поэтому крикнула в коридор своим зычным и натренированным голосом: — Вторая бригада! «Мальчик, четыре года. Плохо». — Что именно плохо? — подошёл я. — Не знаю. Мама толком объяснить не может. Истерит. В деревню Гришино поедете. «Плохо» — наш универсальный повод к вызову. Когда диспетчер не может вытянуть из звонящего конкретную жалобу, пишет просто «Плохо». Там разберутся. Водитель Пал Палыч, мужик шестидесяти лет и с многолетним стажем за баранкой, молча вырулил на трассу. Фары выхватывали

— Вставай! Там у тебя мужчина помочиться не может. — негромко сказала мне диспетчер, осторожно теребя меня за плечо и пытаясь разбудить. Я открыл глаза. Первая мысль — «ЧЕГО??». Нормальная реакция, когда такое предъявляют в пять утра. Вторая мысль — «Что за мужчина и почему он не может помочиться именно у меня? У меня — где?» И только с третьей мыслью, когда я окончательно проснулся, пришло понимание, что это вызов такой, на который нужно ехать. Я сел на кушетке, нащупал ботинки. Накинул фонендоскоп, куртку. В диспетчерской горел жёлтый свет настольной лампы. Моя напарница Вера — двадцать семь лет, золотые руки и просто хороший человек — уже заполняла карту вызова. Волосы в одну сторону, щека в складках от подушки. Один глаз открыт, второй, судя по всему, ещё досматривал сон. — «Мужчина, 62 года. Боль внизу живота, не может мочиться», — огласила она «весь список», зевая. — Второй похожий вызов за сегодняшнюю смену. Я взял чемодан и пошёл будить водителя. Сан Саныч спал в комнате отдыха

02:14. Диспетчер передала вызов, когда я уже допивал свой остывший чай и, как всегда наивно, пытался верить, что ближайшие пару часов нас не тронут и можно пойти подремать. «Женщина, 55 лет. Высокое давление, высокая температура, сердцебиение, тошнота, боли в животе. Вызывает муж». Я пошёл будить Костю, который уже дремал вовсю. Костя — мой напарник. Тридцать два года. Спит как убитый, но просыпается моментально. — Костя. Подъём. Он сел на кушетке, потёр лицо и, прищурившись, прочитал карточку: — Ох... Ну всё собрали. И давление, и температуру, и боли в животе... Приедем — там ещё и сахар наверняка высокий. Или ещё чего. Дядя Паша, наш водитель, предусмотрительно дремавший сразу в машине (чтоб два раза не вставать), молча завёл двигатель. Город спал, светофоры моргали жёлтым, мокрый асфальт отражал фонари. Девятиэтажка, четвёртый этаж, дверь открыта заранее — хорошо. Но это же и плохо — значит, дело действительно нешуточное, и надеяться на «ложняк» тут не приходится. Встретил муж — Ник

Октябрь в тот год был щедр на тепло. Во дворе чувствовался запах дымки из загородных дач — жгли листву. Запах тянулся в приоткрытую форточку вместе с криками малышни на площадке. Солнце светило жарко. Шло позднее бабье лето. Время — 12 часов дня. Пирог с мясом и картошкой готовился на кухне — тот самый, семейный. Муж, Андрей, дежурил сутки в пожарной части, менялся завтра в восемь. Придёт уставший, пропахший гарью, сядет в прихожей разуваться и ещё из коридора потянет носом: «Тань, никак у нас пирог сегодня?». И будет есть и рассказывать, как ночью выезжали на горящий гараж. Из комнаты сына не доносилось ни звука. Игорь, как обычно, сидел в наушниках. Выходной — ладно уж, пусть отдыхает за своим компьютером. Ему пятнадцать. В последние недели он стал какой-то... загруженный. Приходил из школы, бросал рюкзак и закрывал дверь. На «как дела» отвечал «нормально», на «что в школе» — «ничего». Татьяна списывала на возраст. «Все через это проходят», — говорила соседка Вера, — «у меня старший

«Доктор, это бешенство? Скажите честно — это бешенство??» Женщина держала меня за рукав одежды так, что белели костяшки её пальцев. А я смотрел на её сына и думал о другом: почему трёхлетний ребёнок с ничтожной ранкой на руке лежит белый, как подоконник, и у него пульс замедлен. Печальная правда оказалась куда более непредсказуемой. Вечерняя смена. Мы с напарницей Яной только вернулись с «давления у бабушки». Которое, кстати, оказалось вполне нормальным. Бабуля оправдывалась тем, что «показалось, испугалась» и тому подобное. Что ж, бывает. Не успели мы сдать карту вызова диспетчеру, как та выдала следующий вызов: — «Ребёнок три года. Плохо. Поцарапала кошка». Яна подняла бровь: — Поцарапала кошка — и плохо? Йодом не помажут? Ещё одни «показалось, испугались»? — Вполне возможно, — согласился я. — Но диспетчер зря принимать такой звонок тоже ведь не будет. Хотя... Водитель уже ждал нас в машине. Пока ехали, напарница всю дорогу ворчала. Через пятнадцать минут перестала ворчать, потому чт

Анну и её ребёнка выписали из райцентровского роддома на пятый день — в среду, под мелкий октябрьский дождь, который к полудню всё-таки выдохся и пустил солнце. Она стояла на крыльце в бежевом пальто, которое наконец-то сходилось на талии, и щурилась от света. Медсестра вынесла конверт — голубой, с кружевом, купленный ещё до рождения, когда на УЗИ сказали «сто процентов мальчик». Костя шагнул вперёд так резко, что чуть не выронил букет. — Ань… — и больше ничего не сказал. Он вообще был неразговорчивый. Тракторист в местном хозяйстве. Двадцать шесть лет, руки — как лопаты. Взял ребёнка и держал этот конверт на вытянутых руках, будто боялся прижать слишком сильно. — Костя, не урони! А то непривыкший же ты ещё... — ахнула его мать, Валентина Ивановна. — Да не уроню. Своё ж. Вокруг щёлкали телефоны. Анина мама плакала и смеялась одновременно. Отец Анны, Пётр Семёнович, молчал и вытирал глаза — дескать, дым от сигареты попал. — Егор Константинович. — тихо констатировал Костя, назвав сына по