Свернуть поиск
Дополнительная колонка
Правая колонка
🌱🌱🌱
В тот май полсела ходило к Суховым смотреть, как сажают картошку. Сажала её приезжая женщина в соломенной шляпе с синей лентой, а командовала ею лежачая старуха из окна. И смеялись над этим, милые мои, до самого того дня, пока не поняли, что смеяться-то не над чем.
Было это в две тысячи седьмом году. Ада Викторовна приехала к нам в конце апреля, когда снег уже сошёл, а грязь ещё нет. Муж у неё был наш, зареченский, Жора Бочаров. Он из села ушёл в армию ещё мальчишкой, да так и остался в городе, выучился, жил там с ней всю жизнь. Я его стариков хорошо помнила, оба у меня лечились. Сперва схоронили отца, потом мать, и изба Бочаровых встала пустая, с заколоченными окнами. А зимой и сам Жора умер. Ада Викторовна потом мне призналась, что они много лет обещали друг другу: выйдут оба на пенсию и уедут в его дом, к реке. Вот она и приехала одна, раз он уже не мог.
Ох, и заметная она была. Худенькая, прямая, седые волосы в узел, на губах помада. Всю жизнь проработала в областном театре актрисой, и голос у неё был поставленный, на другом конце улицы слышно. Скажет продавщице Дине «благодарю вас, голубушка», а очередь в сельпо переглядывается.
Огород у Бочаровых зарос бурьяном по пояс, и она в той шляпе ходила вдоль забора, а что с бурьяном делать, не знала.
Посмеивались над ней, конечно. Кто-то за глаза прозвал её Шляпой, так и прилипло. Но были и добрые люди: дед Аким Зыков, сосед через дорогу, перекопал ей грядку под зелень, а Дина откладывала для неё хлеб помягче. Сама я, признаюсь, тоже думала, что поживёт она до первых холодов, наплачется в нетопленой избе да и уедет.
Через забор от Бочаровых жили Суховы. Ираида Петровна, повариха из школы, и мать её, баба Луша, Лукерья Фоминична. Зимой бабу Лушу разбил удар. Правая рука не слушалась, нога тоже, говорила она медленно, слова будто через вату проталкивала. Лежала на кровати у окна и смотрела в потолок. Я ходила к ним через день делать уколы, что прописал районный доктор, давление мерила, проверяла, чтобы пролежней не было.
И с каждым разом, верите ли, мне всё тяжелее становилось туда идти. Не от болезни, болезнь-то как раз понемногу отступала. А оттого, что баба Луша жить не хотела. Отворачивалась от ложки, от чая, от меня.
- Зажилась я, Валя, - говорит. - Ирку замучила. Отпусти ты меня.
И с каждым разом, верите ли, мне всё тяжелее становилось туда идти. Не от болезни, болезнь-то как раз понемногу отступала. А оттого, что баба Луша жить не хотела. Отворачивалась от ложки, от чая, от меня.
У меня от этих слов сердце в комок, а что ответишь? Беру её за здоровую руку, глажу, говорю, что весна на дворе, что скворцы прилетели. А она глаза закроет, и всё.
Ираиду я жалела не меньше. Мужа она схоронила давно, сын на Севере, на вахте, приезжает раз в полгода. Вот она одна и тянула: с утра в школу, к обеду бегом домой, мать перевернуть, обмыть, накормить, а вечером огород, корова, стирка. Похудела она за ту зиму, почернела, и стала резкая, как осока. Так ведь и понятно, милые мои, когда человек на одном пределе живёт месяцами.
Ада Викторовна как-то сказала ей через забор: «Ирочка, бедная вы моя, на вас лица нет». Ира в ответ только калиткой хлопнула.
И вот прихожу я однажды в начале мая к бабе Луше, а из открытого окна голос. Звонкий, с переливами. Стихи кто-то читает! Захожу, а на табуретке у кровати сидит Ада Викторовна в своей шляпе и читает Некрасова, да так, что я на пороге заслушалась. А баба Луша лежит и смотрит не в потолок, а на неё.
Потом Ада Викторовна вышла со мной на крыльцо и рассказала, как всё вышло. Шла она мимо и услышала, что старуха кого-то зовёт, а дома никого. Вошла, а баба Луша уронила стакан и тянется за ним, чуть с кровати не свесилась. Ада Викторовна воды ей налила, а уходить не смогла.
- Валентина Семёновна, она же одна там до обеда, - говорит. - Лежит и слушает, как часы тикают. Я ведь знаю, что это такое. Я сама всю зиму так лежала, когда Жоры не стало.
Голос у неё на этих словах впервые дрогнул, без всякой сцены.
С того дня она ходила к бабе Луше каждое утро, пока Ираида на работе. Я сама два раза заставала: читает, а старуха слушает и даже ложку бульона у неё берёт. Обрадовалась я тогда, ох как обрадовалась. Да только недолго.
Узнала Ираида от соседки, что «Шляпа к вам в дом без хозяев ходит». В тот же день вернулась из школы раньше обычного и застала Аду Викторовну у материной кровати. Я как раз руки мыла на кухне после укола и всё слышала.
- Вы кто такая, чтобы в мой дом входить? - Ираида даже сумку не опустила. - Мать вам тут что, публика?
- Ирочка, я только почитать… - начала Ада Викторовна.
- Нам ваша жалость не нужна! Сами справляемся! Идите вон в свой бурьян!
Ада Викторовна встала, поправила шляпу, сказала «простите» и вышла. Спина прямая, шаг ровный, как у неё всегда. А баба Луша с кровати тянет здоровую руку и мычит что-то, слова не выговариваются.
Я Ираиду на кухне за локоть взяла.
- Ира, ну зачем ты так? Мать-то при ней ест.
- Ест она, - отрезала та и вдруг голос у неё сорвался. - Чужой бабе стихи слушать охота, а мне за весь день спасибо не скажет. Я ей кто, сиделка? Да ещё эта ходит, как барыня, жалеет меня. Не надо меня жалеть, Семёновна!
И заплакала, отвернувшись к плите. Вот тут я и поняла, что не в Аде Викторовне дело. Устала Ира так, что любая чужая доброта ей как упрёк. Будто кто-то со стороны пришёл и сделал легко то, что у неё самой уже не выходит. Обняла я её, а слов не нашла.
Прошла неделя. Ада Викторовна к Суховым больше не ходила, только стояла иногда у забора и глядела на их окно. Баба Луша опять отвернулась к стенке.
А в ту пятницу прихожу я к ним с уколом и ещё в сенях слышу, как старуха кричит. Не кричит даже, а воет, тонко так, страшно. Влетаю в комнату. Ираида лежит на полу возле материной кровати, лицо серое, губы закусила. Переворачивала мать, сорвала спину, да так, что ни встать, ни повернуться. А баба Луша свесила с кровати здоровую руку, тянется к дочери и не достаёт. Видели бы вы, как она тянулась, милые мои. Я ту руку до сих пор помню.
Ох, у меня у самой ноги подкосились, но некогда было. Подложила Ире под голову подушку, ноги ей устроила, побежала за телефоном, вызвала из района скорую. Ждали больше часа. Всё это время Ира лежала на полу и шептала одно:
- Маму-то куда? Маму-то куда теперь, Семёновна?
Сын на вахте, его до конца смены не отпустят, а это до июля. Родни больше нет.
Когда Ираиду выносили на носилках, у калитки стояла Ада Викторовна. Без шляпы, в стареньком плаще, запыхавшаяся. Она с утра ходила на кладбище к Жориным старикам, а на обратном пути увидела у Суховых скорую.
- Ирочка, - сказала она негромко, без всяких переливов. - Я останусь с мамой. Вы только скажите мне, что и как.
Ираида на неё долго смотрела с носилок. Гордость в ней боролась со страхом за мать, а выбора-то не было никакого.
- Корову Дина подоит, я с ней договорюсь, - сказала наконец Ира. - А мама… Мама ест с ложечки. Тёплое. И переворачивать её каждые два часа.
Отвернулась и закрыла глаза.
Вот так Ада Викторовна и переселилась к Суховым, а свою избу заперла. Корову утром и вечером доила Дина и молоко оставляла на крыльце. Я приходила каждый день и первые дни боялась, что не справится. Руки у неё были тонкие, слабые, но всё, что я показывала, она делала старательно: губы сожмёт и делает.
А на третий день Ада Викторовна вышла меня проводить и говорит:
- Валентина Семёновна, картошку пора сажать?
- Пора, - говорю. - Уже припозднились.
- У Иры не посажено. Она ведь говорила, что без картошки им зиму не прожить. А я не умею. Я ни разу в жизни картошку не сажала, - и смотрит на меня так хитро, совсем по-девчоночьи. - Но я знаю, кто умеет.
На другое утро прихожу и глазам не верю. Кровать бабы Луши передвинута к самому окну, что на огород смотрит, подушки высоко подложены. Окно настежь. Дед Аким проходит мотоблоком полосу и ругается на чём свет стоит, потому что старуха с кровати кричит ему, что не туда, что межа левее. А посреди огорода стоит Ада Викторовна в своей шляпе с синей лентой, с ведром в руках, и спрашивает своим театральным голосом:
- Лукерья Фоминична, ростками вверх или вниз?
- Вверх, горе ты моё! - кричит баба Луша, медленно, с трудом, а кричит. - Глубже клади! Куда ты! На ладонь глубже!
У меня слёзы так и брызнули, прямо там, у калитки. С самой зимы я от неё ничего, кроме «отпусти», не слышала.
Смеялись над ними, конечно. Ада Викторовна будто нарочно клала не так и переспрашивала по три раза, а баба Луша ругалась. Сообразила я не сразу, что так оно и задумано. Кричать-то надо в полную силу, а на крик силы нужны. Вот старуха и стала есть. Сама попросила кашу, «а то не докричусь».
К концу недели смеяться перестали. Дина принесла ведро семенной картошки, потому что своей у Суховых не хватило. А дед Аким смастерил из старого стула со спинкой что-то вроде кресла, и мы с Адой Викторовной вынесли бабу Лушу на крыльцо, на солнце. Ада Викторовна сняла свою шляпу и надела на неё, чтобы голову не напекло.
Ираида пролежала в районе почти месяц, вставать ей долго не давали, а сын с вахты так и не вырвался, только звонил. Выписали её в середине июня, и я привезла её на попутке. Шла она от дороги медленно, держась за поясницу, и всё бормотала, что мать, наверное, совсем плохая. Открыла калитку и встала.
На крыльце, в кресле из стула, сидела баба Луша в соломенной шляпе с синей лентой. А за домом зеленел огород, ряды кривые, как бабий почерк, но все поднялись, все до одного.
- Ирка! - сказала баба Луша. Громко, на весь двор. - Вот она сажала. А командовала я.
Ира опустилась на ступеньку у её ног, уткнулась лицом в материны колени и заплакала так, как плачут, когда долго держались. А мать гладила её по голове здоровой рукой. Ада Викторовна стояла в дверях с полотенцем, и у неё тоже текли слёзы.
Подругами они с того дня не стали. Ираида ещё долго держалась сухо и благодарить толком не умела. Сунула ей мешок картошки осенью, буркнула «ваша доля».
Ада Викторовна мешок взяла, а через день пришла с ним обратно и сказала, что одна столько не съест, так что придётся Ирочке звать её на картошку с грибами. Ираида фыркнула, а на ужин позвала. Жила Ада Викторовна после того опять у себя.
А той же осенью, когда копали, я шла мимо их огорода. Ада Викторовна и Ираида рыли картошку в две лопаты, а на краю межи на своём кресле сидела баба Луша с палкой и показывала, где ещё не докопано. На голове у неё была шляпа с синей лентой, а у Ады Викторовны новая, попроще, с базара. Ей эту шляпу купила Ира.
Я тогда у забора постояла, дорогие мои, и пошла дальше, чтобы не мешать. Сердце у меня в тот день было лёгкое-лёгкое.
Автор : Ваша Валентина Семёновна.

Присоединяйтесь — мы покажем вам много интересного
Присоединяйтесь к ОК, чтобы подписаться на группу и комментировать публикации.
Нет комментариев