Рассказы Мила Шилова Мил Рэй

Нина Васильевна всю жизнь прожила по простому железному правилу: путь к сердцу мужчины лежит через полный стол. Не через любовь или нежность. Через борщ, чтобы ложка стояла, через пироги, чтобы таяли во рту. Её дом всегда пах сдобой, погреб ломился от банок: солёные грузди, маринованные огурчики, лечо, икра из кабачков — всё, как положено, всё, как мать учила. Поэтому, когда её единственный сын Пашка тридцатилетний, холёный, с руками как у отца, который умел всё, кроме как выбирать женщин, привёл в дом тоненькую, городскую, с длинными волосами и огромными глазами девушку Алину, Нина Васильевна сразу поняла: ей такая невестка не нравится и ее сыну она точно не пара. Проверку устроила на второй день после свадьбы, за первым же семейным чаепитием. Разлила по кружкам крепкий чай с мятой, поставила на стол тарелку с оладьями, и, ласково улыбнувшись, спросила с прищуром: — Ну что, Алиночка, рассказывай, какими блюдами нашего Павла баловать будешь? Борщ-то умеешь варить так, чтобы ложка стояла? Или хоть щи? Алина замерла с чашкой в руках, потом хлопнула ресницами: — Вы знаете, Нина Васильевна, борщ для меня пока сложновато, честно скажу. Я больше по здоровому питанию. Паше очень нравится, когда я запекаю авокадо, готовлю киноа с овощами, делаю салаты с рукколой и кедровыми орешками. Он говорит, такого нигде не пробовал. Нина Васильевна едва не поперхнулась оладушком. Прожевала, запила чаем и только потом выдавила: — Киноа… Руккола… Это что ж такое-то?.. Силос, что ли, для кроликов? Наешься ли ты этим силосом, Паша, — пронеслось у неё в голове, а вслух она только тяжело вздохнула и перевела разговор на другую тему. С этого дня в семье началась тихая, но упрямая кулинарная война, которая мало-помалу перерастала в борьбу за Пашку. Нина Васильевна прибегала к молодым «в гости» почти каждый день, таская с собой целые пакеты: кастрюлю с холодцом, банку маринованных огурцов, пакет с домашними пельменями, которые лепила сама с вечера. Заходила, ставила всё это на стол, отодвигала в сторону приготовленную Алиной паровую треску с брокколи и причитала: — Сварила вот холодец, Пашенька. А то у тебя аж лица нет, худой стал! Наверное, совсем ничего не ешь. Садись, сынок. Студень надо есть, это самое полезное для суставов. А это что такое… — она кивала в сторону тарелки с треской, — Как ты кормишь моего сына? Хозяйка из тебя прямо скажем никакая. Рыбка паренная? Ты же мужчина, тебе мясо надо, силы! Свекровь пришла с очередной проверкой, и Алина понимала, что это только начало... Пашка виновато поглядывал на жену, но под строгим взором матери садился есть холодец с горчицей, наворачивал третью жареную котлету за вечер и через час жаловался на тяжесть в животе. Алина молчала. Она была девушкой воспитанной, работала графическим дизайнером, и в её профессиональной жизни всё было структурировано и мирно, в отличие от личной. Она пробовала не встревать в конфликты, улыбалась свекрови, говорила «спасибо», но каждое «спасибо» звучало всё холоднее. А ночью она плакала в подушку, чтобы Паша не услышал. Чувствовала себя чужой в этом доме, где пахло не её жизнью, а чужой, свекровиной, которую невозможно было переиграть или вытравить. Пашка метался между двух огней. Боялся обидеть мать, она воспитывала его, тащила на себе, отказывала себе во всём ради него. Но и жену любил. Видел, как Алина старается. Но старался не замечать этих её «дизайнерских салатов», потому что мама же лучше знает, что сыну надо. В итоге он регулярно переедал, жаловался на изжогу и втихаря от обоих женщин думал о том, как помирить жену и маму. К декабрю отношения между женщинами стали совсем ледяными. Нина Васильевна на лавочке у подъезда жаловалась соседкам, что невестка ей досталась «белоручка и бестолочь, ни борща, ни пирога, ни теста замесить не может». А Алина впервые задумалась, не развестись ли ей, пока не родила детей и не упёрлась в эту клетку навсегда. Всё изменилось в последнюю неделю декабря, накануне Нового года. В городе свирепствовал тяжёлый вирус, с температурой под сорок, с ломотой в костях, с этим отвратительным ощущением, когда даже поднять голову от подушки невозможно. Нина Васильевна свалилась первой. К вечеру температура полезла вверх, горло запершило так, что говорить больно, силы покинули моментально, до кухни дойти за водой казалось подвигом, достойным олимпийского чемпиона. Пашка в это время уехал в срочную командировку - начальник позвонил и сказал «надо, срочно, выручай, всего на три дня». Свекровь осталась в пустой квартире совершенно одна. Ни соседей, ни родни рядом, только стены и телефон, который она не могла в руки взять, потому что пальцы не слушались. Вечером, когда за окном начало смеркаться и в комнате стало совсем тихо, в двери щёлкнул замок. Нина Васильевна вздрогнула и услышала тихие шаги. На пороге спальни появилась Алина. В руках был пакет из аптеки, большой термос и что-то еще. — Нина Васильевна, Паша позвонил, сказал, вам плохо. Я пришла, — сказала она тихо, но уверенно. Свекровь с трудом отвернулась к стене, прохрипев:

Мне 45, и кажется, что вся моя жизнь разлетелась вдребезги. Полтора года назад мой муж, моя опора внезапно слег. Тяжелый инсульт в 45 лет. Это был шок. Врачи говорили, что шансы невелики – густая кровь, проблемы с почками… Нас готовили к худшему. В это время я узнала, что жду ребенка. Ребенка, о котором мы мечтали, которого так долго ждали. У меня это второй брак, есть двое детей от первого брака и они уже взрослые, самостоятельные. У мужа детей нет. И мы очень хотели, чтобы у нас был сын или дочка… Но в тот момент, глядя на мужа, который боролся за жизнь, я поняла, что не смогу справиться со всем сама. Беременность протекала сложно, возраст сказался, медицинские показатели были плохие, и беременность пришлось прервать. Это было самое трудное решение в моей жизни, но я не могла поступить иначе, пытаясь спасти его и новую жизнь. После выписки из больницы начался долгий путь реабилитации. Я была рядом с ним каждую минуту. Каждый день – это была борьба. Ухаживать за человеком, который нуждается в помощи с самыми простыми вещами, – это истощает. Финансовые вопросы легли на мои плечи.

В тот вечер Лида гладила мужу рубашку и слушала, как за стеной надрывается радиола. Соседи снова поставили Пугачёву — ту самую песню про арлекино, которую теперь крутили во всех окнах, буфетах и парикмахерских. Был октябрь 1975 года. Во дворе мокли под дождём деревянные качели, на общей кухне шипела чья-то картошка, а пятилетняя Оля спала за ситцевой занавеской, отделявшей детскую кровать от остальной комнаты. — Воротник не так лежит, — сказал Виктор, стоя перед зеркалом. — Сейчас поправлю. Лида провела утюгом ещё раз. Виктор пах одеколоном, хотя на работу обычно не душился. — У вас сегодня собрание? — Нет. Задержусь немного. Квартальный отчёт. Он сказал это слишком быстро и отвёл глаза. Лида ничего не спросила. В последние месяцы она вообще старалась не задавать вопросов. Ей казалось: если не произносить страшное вслух, оно так и останется смутной тенью, которую можно принять за усталость или плохое настроение мужа. В дверь постучали — три коротких, один длинный. Так стучала только Нина. — Лидок, открывай! У меня торт и новости! Нина ворвалась в комнату вместе с запахом дождя. Сбросила жёлтое болоньевое пальто, поправила рыжеватые волосы и поставила на стол коробку с «Птичьим молоком». — Достала в кулинарии на проспекте. Два часа стояла! — По какому поводу? — спросила Лида. — А без повода нельзя? Витя, ты чего такой нарядный? Виктор пожал плечами: — Работа. — Вечно у тебя работа. А жена скоро забудет, как ты выглядишь. Нина сказала это весело, но Виктор посмотрел на неё так, будто за обычной шуткой скрывалось что-то понятное только им двоим. Лида заметила этот взгляд. И сразу же заставила себя отвернуться. С Ниной они дружили со школы. Сидели за одной партой, вместе бегали на танцы в Дом культуры, делили помаду и мечтали. Нина всегда была ярче: громче смеялась, смелее отвечала учителям, первой подрезала юбку выше колен. Лида рядом с ней казалась тихой и незаметной, но её это никогда не обижало. Когда Виктор впервые пригласил Лиду в кино, она прибежала к Нине. — Представляешь, позвал меня в кино! Нина тогда поджала губы: — Нашёл куда приглашать. Мог бы хоть в кафе сводить. И всё же помогла уложить Лиде волосы, дала свои капроновые чулки и велела не соглашаться сразу, если Виктор предложит встретиться ещё раз. На свадьбе Нина была свидетельницей. Поднимала бокал с шампанским и желала им дожить вместе до золотой свадьбы. Потом родилась Оля. Нина носила ей пелёнки, стояла в очередях за молочной смесью, оставалась с ребёнком, когда Лида заболела ангиной. У неё были ключи от их комнаты и своя чашка — белая, в красный горошек. Поэтому, когда соседка тётя Зоя однажды сказала: — Ты бы, Лидочка, поменьше подружку к мужу пускала, — Лида вспыхнула. — Как вам не стыдно! Нина мне как сестра. Тётя Зоя только вздохнула: — Сёстры, милая, разные бывают. Правда открылась в январе. Лида повела Олю в поликлинику, но приём отменили. Они вернулись раньше и у подъезда увидели Нину. Та стояла под фонарём в своём жёлтом пальто. Рядом был Виктор. Они не целовались. Даже за руки не держались. Нина просто стряхнула снег с его воротника, а Виктор наклонился и прижался щекой к её ладони. Этот жест оказался страшнее любого поцелуя. Оля дёрнула мать за рукав: — Мам, там тётя Нина! Давай позовём! Лида зажала дочери рот ладонью и спряталась за углом. Домой они пришли через час. Виктор сидел за столом, курил и даже не пытался придумать оправдание. — Давно? — спросила Лида. — Какая теперь разница? — Давно? — С лета. Лида посмотрела на чашку в красный горошек. Нина пила из неё чай совсем недавно — сидела на этом самом стуле, жаловалась на начальника и гладила Олю по голове. — Ты её любишь? Виктор затушил папиросу. — Да. Лида ждала, что сейчас начнёт плакать. Но внутри было так пусто, что даже слёз не осталось. — А меня? Он промолчал. Этого оказалось достаточно. Виктор собрал вещи через неделю. Унёс два костюма, проигрыватель и серый шарф, который Лида связала ему ещё до свадьбы. Проигрыватель потом вернул — передал через соседа. Сам прийти не решился. Нина не появилась вовсе. Только прислала письмо. «Лида, я знаю, что ты меня никогда не простишь. Я не хотела, чтобы так вышло». Лида не стала дочитывать. Разорвала письмо над мусорным ведром, но один клочок упал на пол. На нём осталось всего два слова: «Прости меня». Она подняла клочок и долго держала в ладони, а потом бросила в печь на общей кухне. Огонь быстро слизнул буквы. **** Первые годы были трудными. Виктор уехал с Ниной в другой город — ему предложили место на заводе. Деньги на Олю присылал нерегулярно, открытки отправлял ещё реже. Лида устроилась диспетчером в трамвайное депо и брала ночные смены. Научилась спать сидя, чинить протекающий кран и делить зарплату так, чтобы хватало до следующей получки. Оля иногда спрашивала: — Папа нас больше не любит? — Тебя любит, — отвечала Лида. — А тебя? — А меня — по-другому. Она не знала, что ещё сказать ребёнку. О Нине в их доме не говорили. Только однажды, разбирая старый шкаф, Оля нашла фотографию: две девушки на речном пляже. Нина в цветастом купальнике, Лида в скромном синем. Обе молодые, загорелые и смеются так, будто впереди у них одна общая счастливая жизнь. — Это кто с тобой? Лида забрала фотографию. — Никто. Но выбросить не смогла. Спрятала на дно коробки с ёлочными игрушками. **** Прошло четырнадцать лет. Страна изменилась. В газетах писали о перестройке, на кухнях спорили о политике, а очереди становились всё длиннее. Оля окончила техникум и собралась замуж. За месяц до свадьбы она сказала матери: — Я папу пригласила. Лида замерла с ножом в руке. — Зачем? — Он мой отец. — Он вспомнил об этом? — Мам, я не хочу ссориться. Он приедет один. Лида ничего не ответила. Только продолжила резать хлеб — ровными, слишком тонкими ломтями. Свадьбу отмечали в заводской столовой. На стене висели бумажные голуби, столы были накрыты белыми скатертями, а тамада всё время путал имена родственников. Виктор вошёл, когда гости уже рассаживались. Лида узнала его сразу, хотя он располнел, поседел и теперь носил очки. В руках у него была большая коробка с импортным сервизом. А рядом стояла Нина. На ней было жёлтое пальто. Не то старое, конечно. Новое — шерстяное, с широким воротником. Но на мгновение Лиде показалось, будто четырнадцать лет исчезли и она снова стоит за углом, зажимая ладонью рот маленькой дочери. — Я просила его приехать одного, — прошептала Оля. Нина сделала шаг вперёд. — Лида… — Не здесь. — Я только хотела… — Не здесь, — повторила она. До конца вечера они сидели за разными столами. Виктор часто смотрел на Лиду. Нина не смотрела вовсе. Они встретились у гардероба, когда гости разошлись танцевать. Нина держала пальто в руках, будто собиралась уйти. Вблизи она выглядела старше, чем показалось сначала. Под глазами легли тени, в волосах блестела седина. — Ты почти не изменилась, — сказала Нина. — Не надо. — Что? — Не говори мне любезности. Не притворяйся, будто мы случайно встретились в очереди за колбасой. Нина опустила глаза. — Я много раз хотела тебе написать.

Нам с мужем под пятьдесят. Двадцать пять лет вместе, взрослый сын, свой бизнес небольшая мастерская по ремонту мебели. Живём небогато, но стабильно. Всё, что удавалось откладывать, лежало в «кубышке» — на учёбу Димке. Он заканчивает колледж, собирается поступать в вуз в областном центре. Бюджетных мест на его специальность — три на поток, конкурс бешеный. Мы с Сергеем договорились: если не пройдёт, оплатим обучение из накопленного. Сын знает, что мы едва сводим концы с концами, что никаких бешеных накоплений нет. Две недели назад Сергей пришёл с работы сам не свой. Сказал: мама звонила, нашла участок с летним домиком. Да не абы какой, а тот самый как она всегда мечтала с яблонями и видом на реку. Она всю жизнь мечтала. Накопления у неё были, но на этот вариант не хватало ровно пятьсот тысяч. — Я отдал ей все, Марин, — сказал он, спокойно глядя мне в глаза. — Мама так плакала от счастья. Ты бы видела её лицо! Я онемела аж. Пятьсот тысяч. Те самые, что мы копили три года и планировали потратить на учебу сына. — Сереж, ты что? А как же сын? — спросила я, чувствуя, как внутри всё закипает.

Светлана не плакала на похоронах матери. Ни тогда, когда гроб опускали в мокрую сентябрьскую землю, ни когда соседки подходили и говорили дежурные слова соболезнования, ни когда сыпала горсть земли на крышку. Она стояла прямая, сжав губы, и только сильнее куталась в черный платок. Казалось, внутри у неё всё окаменело еще в детстве, когда она впервые услышала от матери: «Твой отец — подлец. Бросил нас, ушел в легкую жизнь». Эти слова въелись в неё, как ржавчина въедается в старый гвоздь. Она ненавидела его все тридцать лет. Ненавидела молча, ровно, без всплесков — как учатся ненавидеть дети, которые растут без отца. Антонина Петровна, её мать, действительно положила на дочь всю жизнь. Работала на двух работах — то в сельской администрации, то подрабатывала в магазине. Никогда больше не вышла замуж. Никогда не позволяла себе ни нового пальто, ни отпуска. И при любом удобном случае, за чаем, за уборкой, за разговором о жизни, вставляла ядовитое: «Вот так он с нами поступил, гад. А я тебя одна поднимала. Никто мне не помогал». Светлана впитывала эту обиду, как губка впитывает воду, и считала её частью себя. И вот теперь матери не стало. Квартира в городе опустела, а в родном поселке остался старый дом, доставшийся по наследству. Светлана приехала разбирать все, чтобы продать, незачем ей было хранить память о местах, где росла с чувством что ее бросили. Дом встретил её сыростью, пылью и запахом старых вещей. Обои в цветочек, которые мать клеила еще в девяностых, отходили от стен, в углах висела паутина, на подоконнике стояла глиняная кружка, из которой пил кто-то лет двадцать назад. Светлана ходила по комнатам, собирая в мешки старые вещи — одежду, посуду, вышитые матерью полотенца. Работала механически, без жалости и сантиментов, как санитар, разбирающий завалы. На третий день она добралась до чердака. Вход был через люк в коридоре, и Светлана долго искала лестницу, потом чертыхалась, втаскивая её, а затем полезла в душное полутемное пространство под крышей. Там пахло пылью, мышами и старой бумагой. Свет пробивался сквозь маленькое слуховое окно, затянутое паутиной. Куча хлама: ржавые банки, свернутые в трубочку ковры, какие-то доски, детская коляска, в которой, возможно, возили её саму. В дальнем углу, присыпанный трухой, стоял потертый деревянный сундучок. Обычный такой, крестьянский, с железными углами и облупившейся краской. Замок был сломан, и просто болтался на дужке, не выполняющий больше никакой функции. Светлана присела на корточки, отряхнула пыль с крышки и подняла её. Внутри лежала пачка писем. Аккуратная, перевязанная бечевкой. Конверты были старые, разные, от дешевых серых до плотных белых. Все они были адресованы её матери. И когда Светлана увидела это, её рука дрогнула. Она знала этот почерк крупный, размашистый, с наклоном вправо. Так писал только один человек в её жизни. Тот, чьё лицо она помнила лишь смутно, по одной-единственной черно-белой фотографии, которую мать почему-то не выбросила, а спрятала на дне шкатулки. Она развязала бечевку дрожащими пальцами. Наугад открыла первое письмо. Датировано оно было 1994 годом. Светлана тогда только пошла в первый класс. Бумага была пожелтевшей, с заломами, чернила выцвели, но читалось отчетливо: «Тоня, я умоляю тебя, разреши мне хотя бы раз в месяц видеть Светланку! Я перевел тебе всю зарплату с завода. Ты говоришь дочери, что я нас оставил, но ты же сама указала мне на дверь, когда я потерял работу. Я вернусь, как только встану на ноги. Не лишай меня дочери, я не заслужил этого. Я сделаю всё, чтобы ты не пожалела…» Светлана читала, и мир вокруг неё начинал вращаться слишком медленно. Она опустилась прямо на пыльный пол чердака, не чувствуя досок под собой. Руки тряслись, и она несколько раз перечитывала одни и те же строки, не веря своим глазам. Она вытащила следующее письмо, датированное 1995 годом. Потом еще одно, от 1998-го. Потом от 2003-го. «Тоня, отправляю деньги на Светланкины сапоги, зима холодная, не дай ей замёрзнуть. Я знаю, ты не ответишь, но я всё равно буду писать. Мне важно, чтобы она знала, что у неё есть отец, даже если ты считаешь иначе…» «Тоня, подруга сказала, что видела Светланку в парке. Говорит, такая большая стала, на тебя похожа. Передай ей, что я её люблю. Пусть не думает, что я про неё забыл…» В конвертах были и квитанции. Пожелтевшие, с мятыми уголками, но отчётливые. Почтовые переводы на имя Антонины Петровны Ковалёвой. Суммы были небольшие, сколько мог в те голодные годы, но они были. Отец покупал ей вещи. Он отправлял деньги. Он спрашивал про неё. Письма, письма, письма. Их было больше пятидесяти. Светлана сидела на чердаке несколько часов, читая одно за другим. Она пропускала начало — оно всегда было одинаковым, «Тоня, умоляю», — и лихорадочно искала строчки о себе. Отца носило по стране: он писал из Норильска, из Воркуты, из Мурманска, из Пскова. Он восстанавливался, срывался, опять поднимался, снова писал. Она словно видела его жизнь: усталого мужчину, который годами стучался в закрытую дверь и получал отказ за отказом, но продолжал писать, потому что не мог иначе. Последнее письмо было датировано всего пять лет назад, и оно было написано уже не матери, а ей, Светлане. Почерк был слабее, буквы дрожали, но слова были отчётливыми:

Соседи у нас не самая благополучная семья. Пять детей, живут в однушке, соседка частенько выпивает. Мужа ее я никогда не видела, но в квартире часто собираются шумные компании, невзирая на то, что ее младшим детям по 5-6 лет. Но самое поразительно это ее дети, которых я иногда вижу, когда они носятся по двору, как будто с цепи сорвались. Зимой в метель они без шапок, без перчаток! А обувь – резиновые сапоги, и зимой, и летом, кажется. Всегда на улице, едят что-то прямо на бегу, и непонятно, что именно. Игрушки? Да какие там игрушки. Но самое интересное ведь учатся-то как! Двое из них учатся в школе с моим сыном. Один мальчик одноклассник моего Вани. На каждом родительском собрании его хвалят, говорят, какой молодец, и в учебе и в спорте. Я сама видела, как старшие помогают моей соседке – сумки с рынка тащат, сами полы моют в нашем общем коридоре, мусор выносят. Всегда чем-то заняты, всегда в деле. Теперь про моего Ваню. Это мое солнце, мое счастье, мой единственный, долгожданный ребенок. Мы его так ждали с мужем, так хотели! И вот он у меня – настоящий барин. Все, что только можно пожелать, у него есть: последние модели гаджетов, одежда, деньги на карманные расходы. Но я все чаще стала замечать, что мой принц… вечно с таким лицом, будто его заставили съесть что-то отвратительное. И ест он – это вообще отдельная песня. Свинину ни в каком виде, курицу – только крылышки, и только определенно приготовленные. Принесу домой вкусный пирог, а он: "Фу, опять этот карамельный пудинг, надоел!". На просьбу вынести мусор – шипит: "Я тебе не слуга!"

-Люда, пока меня не будет, навещай мою маму чаще. Ты у нее была всего два раза за неделю. Так не пойдет. Придется перевезти ее к нам, насовсем. Ты будешь за ней ухаживать, пока я работаю, - строго сказал муж. Люда не хотела ругаться, не хотела отпускать мужа. Свекровь она не любила, но была готова мириться с капризной мамой своего любимого Миши. -Миш, у нас не так много места. Я работаю, следить за мамой весь день точно не смогу. Да и ты мог бы помочь. Ты вообще стал слишком редко приезжать, - с грустью в голосе сказала жена. -Люд, у меня работа. Я же не гуляю там. А забота о моей матери - это твоя женская задача, - улыбнулся мужчина. Сумки, которые Миша брал с собой в командировки, становились все больше. Вот и в этот раз он забрал с собой почти все инструменты из дома. -Миш, ты мне даже молоток не оставишь? А если гвоздь прибить нужно будет? - спросила Люда. -Дык, я думал, что у нас два. Прости, запарился. Новый прораб совсем ничего не дает, а я не люблю, чтобы работа простаивала. Поэтому инструмент забираю с собой. Ну, все, Людок. Пока-пока. Маму проведывай почаще. Миша уже собирался уходить, но в квартиру постучали. -Папа! Я так хотел тебя увидеть! Почему ты так рано уезжаешь? - обрадовался маленький Жора и бросился к отцу. Позади внука стояла мама Люды и рассматривала своего трудягу-зятя. Поведение Миши не нравилось Татьяне Петровне от слова "совсем". -Опять на работу убегаешь? - с долей иронии в голосе произнесла женщина. -Работать еду. Семью кормить надо, - кратко и сухо отозвался Миша. -Ясно. Людочка, Жорик позавтракал. Уроки выучили, вел себя хорошо, - отчеканила мать и легко потянула мальчика за руку. Тот нехотя оторвался от отца, а Миша еще раз попрощался с семьей и направился к лифту. Миша прошел через дворы и вошел в подъезд такой же пятиэтажки, в которой жила его "семья номер один". -Ты быстро, - сказала ему Оксана, встречая любимого на пороге. -Мама приболела. Но я спешил к тебе, как мог, любимая, -ответил ей Миша. Пока Миша якобы трясся в автобусе по пути на вокзал, Жорик пошел к себе в детскую, а Люда пригласила маму выпить чая. Татьяна Петровна осмотрела квартиру дочери, будто здесь хозяйничал кто-то чужой. -Уходит, как вор. Такие сумки с собой увозит! А зарплата его где? Люд, почему ты ему ничего не говоришь? Приехал на два выходных, поел, попил за твой счет, дома понежился и все, можно отчаливать?! - возмущалась мать. -Задерживают ему зарплату, мама. Сейчас к Новому году обещали все выдать. Потом Миша говорит, что больше не будет ездить на стройку, найдет работу здесь. Мам, я не могу его не впустить! Это и мужа квартира, тоже! -Врет он все! Он не на работу туда ездит, видно же! Сытый, выхоленный, чистый. Видно, что от женщины приезжает всякий раз. И тебя на коротком поводке держит. Хитрец, наглый!

Продала всё и уехала в Турцию. Дети сказали, что я сошла с ума на старости лет, не ожидая что будет Вера Павловна сидела на кухне и смотрела в окно. Ей пятьдесят пять лет. Из них тридцать она была замужем, двадцать семь — матерью, и четыре — вдовой. Всю жизнь работала, тянула, спасала, вкладывалась. И вот теперь перед ней лежали два договора: о продаже трёхкомнатной квартиры и о продаже дачи. А через месяц самолёт должен был увезти ее в Турцию. Детям решила сказать, когда решение уже было принято. Вера Павловна собрала их за ужином и сказала спокойно: — Я продаю квартиру и дачу. Уезжаю в Турцию, в небольшой городок у моря. Билеты уже куплены. Тишина была такая, что слышно было, как тикают часы. Старший сын изменился в лице, взглянул на сестру. — Мам, ты чего? — Сергей поставил чашку. — Ты серьёзно? — Вполне. Алёна побелела: — А квартира? А дача? Это же наше наследство! Мы же там выросли, там всё родное! — Да, Аленушка, там вы выросли, — поправила Вера Павловна. — А работала там я. Всю жизнь. — Мам, да ты с ума сошла. Скажи честно, ты же это не сама придумала? Я бы никогда не подумал, что ты лишишь нас наследства из-за какой-то прихоти! И вообще почему Турция? Тебе на даче в Подмосковье плохо что ли? — Сергей нервно забарабанил пальцами по столу, а потом его осенило. — Ах, я все понял! Ты там что, любовника нашла? Вера Павловна улыбнулась, впервые за вечер. Хотя радоваться было нечему. Она не ожидала, что дети так жестко примут ее решение. Решение - впервые делать так, как хочет она, пожить для себя впервые за столько лет... — Любовника? Нет, сынок. Море нашла. Тёплое. Я море ни разу в жизни не видела. Мне пятьдесят пять лет. Я хочу пожить в удовольствие, прежде чем умру. — А с папой ты не жила, что ли? Это эгоизм! — Алёна вскочила. — Ты бросаешь нас, бросаешь внуков, бросаешь могилу отца! Обстановка стала накаляться, а Вера сама не заметила как теряет терпение и уже пожалела, что сказала об отъезде. Но не сказать она не могла... — Отца, — тихо сказала Вера Павловна, — я навещаю каждую неделю, в отличие от вас с братом. И буду навещать, пока жива. Но я не обязана жить в квартире, где мне тесно, только потому, что вы привыкли, что она есть. — Мы не привыкли, — обиделся Сергей. — Мы просто думали, что ты нас любишь. И у нас вообще-то были планы на дачу. Я хочу поменять машину, а ты мама о какой-то Турции мечтаешь! — Я вас люблю. Поэтому и уезжаю. — Это не любовь! Это бегство и причуды твои! — Пусть будет бегство, пусть причуды, — кивнула Вера Павловна. — Может вы и правы. Бегство от жизни, где я была нужна всем и не нужна никому. Она не стала говорить, что Сергей не приезжал два года, что Алёна звонила раз в месяц по делу, что внуков она видела по праздникам, что в их крепкой вроде бы семье все стало так, что на её день рождения никто не позвонил. Не стала. Зачем? Они всё равно не услышат. Сын и дочь ушли, хлопнув дверью. Через неделю Вера Павловна получила от Алёны сообщение: «Мама, ты предала нас. Из-за какой-то Турции ты готова лишить нас дома. Я думала, ты хорошая мать». Сергей вообще ничего не написал, не позвонил больше. Продажа прошла быстро. Квартиру купила молодая семья с двумя детьми, Вера Павловна оставила им половину мебели. Дачу взял пенсионер, который мечтал о яблонях. Она подписала документы, собрала два чемодана, взяла фотографии мужа, альбомы и всё. В аэропорту её никто не провожал. Она не плакала. Только один раз, уже в самолёте, прикрыла глаза и прошептала: — Прости, Коля. Но ты бы понял. Ты всегда говорил: живи для себя. Я научилась поздно, но научилась.

- Мам, помоги, моя Элька выходит на работу, а в садик отдавать малышку не хотим, будет болеть постоянно, - попросил сын. Мария Петровна собрала свой видавший виды чемодан, заперла деревенский дом и уехала к сыну, чтобы стать… прислугой. Она приехала в город не от хорошей жизни. Одной тяжело, сын далеко и помогать матери не успевал, да и внучке Вареньке исполнился ровно год. Мария любила Варю, внучка была ее радостью, невесомая, как ангел, с глазами цвета васильков. Сноха, Элина, встретила её прохладно, царапнув взглядом с головы до ног, хотя, видела до этого не один раз. Сама из «городских», ухоженная, с горделивой осанкой и маникюром, которым, казалось, можно резать хлеб. Для неё деревенская свекровь сразу стала живым роботом-помощником: бесплатная кухарка, уборщица и нянька в одном флаконе. Мария Петровна молчала, когда Элина на нее прикрикивала, подмечала недочеты в трудах свекрови по дому. Она варила те самые борщи, от запаха которых соседи за стенкой сглатывали слюну, драила блестящую плитку до скрипа, стирала вручную кружевные ползунки и часами гуляла с малышкой в парке, укутывая коляску пледом. А Элина в это время не только работала, но и «развивалась»: бегала по салончикам, примеряла платья и пила капучино с подругами, обсуждая, какие все вокруг плохие. Для свекрови определили место на старой, продавленной раскладушке в кухне. Спина затекала так, что по утрам Мария Петровна кряхтя разгибалась, но опять же молчала. А когда приходили «городские» подруги Элины, шумные, пахнущие дорогим парфюмом, невестка вежливо, но ледяным тоном намекала: -Мама, вы же уже все по дому сделали? Посидите в кухне тогда, не выходите к гостям. Не хочу, чтобы гости думали, что моя свекровь бедная деревенская бабка. Мария Петровна не жаловалась Коле, терпела, сидела на кухне, смотрела на запотевшее окно и глотала слезы. Ради сына же все делала. Ради того, чтобы Коля был счастлив. А потом грянул гром. Через полгода у Коли «прогорел» бизнес. Это мягко сказано, что прогорел. Дело, которым жил и зарабатывал Николай, рухнуло, как карточный домик под ураганом. Влез в долги, которые росли как снежный ком, и квартиру пришлось отдать в залог банку. Элина не стала даже слушать объяснений мужа. Как только она поняла, что работать ей придется одной и не на свои хотелки а натурально кормить семью, пока Николай не найдет работу или не откроет новое дело, Элина быстро сдулась. Собрала чемоданы, забрала дочку и резко подала на развод и алименты. Жена ушла от Коли с такой легкостью, что свекровь только ахнула. Элина бросила на пороге: «Я с нищим жить не собираюсь и пахать на тебя не стану, ты меня обманул! Ты мне такой не нужен!» Дверь хлопнула так, что со стены чуть не упала их свадебная фотография. Коля сломался. Опустил руки, сидел в кухне рядом с раскладушкой матери, обхватив голову руками и тихо, по-мужски, плакал от безысходности. Он не знал, как жить дальше, как смотреть людям в глаза, чем кормить дочь. Долговая яма, отсутствие работы и уход жены его окончательно добили. Мария Петровна смотрела на сына и понимала, что дальше он так не выдержит. Материнское сердце чуяло беду. Она медленно поднялась, прошла к старому, обшарпанному чемодану, который привезла ещё из деревни, и достала потертую, с загнутыми уголками страниц сберегательную книжку. Оказалось, пять лет назад, пока сын строил карьеру, она продала свой крайний участок возле речки. Тот самый кусок земли, невзрачный с виду, где они с покойным мужем сажали картошку и на котором теперь выросли дорогие коттеджи. Все деньги, до последнего гроша, она берегла. «На крайний случай», — говорила она себе, когда открывала счет и будто знала, что этот крайний случай наступит. Но не учла, что Коля не просто останется без работы, а его бросит любимая жена вот так, легко и быстро. Она положила книжку перед сыном на стол. Тихо, но твердо:

-Это тебе, набор кастрюль. Будешь борщи мне варить! - торжественно сказал муж. Наташа ждала, что он подарит кольцо, спрятанное в столе Бориса. Но колечко в красивом бордовом футляре предназначалось не ей. Наташа нашла его случайно, когда искала документы для оформления загранпутевок. А сейчас муж огорошил ее каким-то нелепым подарком. Груда железной посуды вместо колечка с бриллиантом. Как же так?! -Спасибо, Боря. О, да тут целых шесть кастрюль, - поджав губы, недовольно хмыкнула Наташа. -В самой большой можно приготовить десять литров холодца! Новые кастрюли для твоих кулинарных шедевров, моя королева! - не меняя тона, серьезно и радостно продолжал Борис. Наташа думала, что муж издевается над ней. Ведь она ждала кольцо, то самое, а не набор каких-то кастрюль. Но Борик чмокнул ее в лоб и стал собираться на работу, предупредив, что сегодня снова задержится в офисе допоздна. Весь день Наташа была под впечатлением от подарка мужа. Она отвезла сына Ваню к свекрови, а потом отправилась на работу. Но неприятный осадок никак не хотел проходить. "Может, Борис подарит кольцо завтра вечером?" - подумала она. Неожиданно Наташу кто-то толкнул в бок, окончательно прогнав навязчивые размышления. -Привет, сонная тетеря! - улыбалась ей коллега Оля. Наташа проехала с ней в лифте семь этажей и даже не заметила. -Привет, прости. Сплю на ходу, - соврала Наташа Ольге. -А завтра Новый год. Нужно было высыпаться, дорогая. Я, кстати, пришла только из-за премии. Но считаю, что это ужасно, заставлять людей трудиться накануне такого праздника! - вздыхала Оля. - Вы, кстати, как отмечать будете? Ты говорила, вы с твоим мужем куда-то летите? Они шли по коридору к кабинету Наташи, хотя Оля работала в другом крыле. -Дома отметим, Оль. С путевками не получилось. Борис экономит на всем! Видимо, снова пообещал своей маме помочь с ремонтом ее дома. Достала она, честное слово! - не выдержала Наташа и вдруг высказала все подруге. -Нат, а давай кофеек попьем? Что ты сразу будешь за отчеты садиться? Ты мне все-все расскажешь, - наклонив голову вбок, проговорила Ольга. Она поправила каштановые волосы, и в свете коридорных ламп у нее на безымянном пальце сверкнуло кольцо. Наташа аж дернулась от удивления. Она была готова поклясться, что это то самое, из бархатного футляра... -Новое? Подарок? - сразу же спросила Наташа. -Ах, это... - Оля опустила глазки и сунула под нос Наташе свою руку. -Любимый подарил на Новый год. Не удержался до праздника. Он у меня такой романтик. Наташа взяла ее за руку и смотрела на кольцо, которое вчера еще лежало у нее дома. Борис купил его для Оли, как оказалось. Но Наташа все еще верила, что это ошибка, глупое совпадение! Утренний спич Бориса и проклятый набор кастрюль, который муж вручил ей на Новый год, пронеслись перед глазами. -Красивое, поздравляю, - одобрительно кивнула Наташа. -Оля, я не могу. Наша Клеопатра злая, как черт. Сдам отчеты, тогда и попьем кофеек, дорогая. Наташа растянулась в кривой улыбке, ушла в свой кабинет и взяла в руки телефон. Офис еще спал, коллеги лениво подтягивались на свои рабочие места, а Наташа крутила в руках мобильный. -Позвонить Борису и спросить прямо? А если это совпадение? Мало ли похожих колец?! Женщина накручивала себя, а потом зашла в мессенджер и посмотрела на контакт Оли. У Ольги было новое фото, а нам тот самый фуляр и кольцо. Рядом несколько ярко-бордовых роз. -Вот ты гад, Трофимов... - протянула Наташа. Она прикрыла рот рукой, не знала, что и думать. Но факты были упрямы. Мысли побежали в голове чередой. Как она могла не заметить? Когда это произошло? И самое главное: как отомстить за двойное предательство? После пятнадцати лет брака Наташа получила предательство в подарок. Она доработала на автомате. Нужно было закупить еще кое-что из продуктов, сделать заготовки для завтрашнего ужина, но в магазин ноги не шли. Наташа вышла из офиса, просто брела по улицу, как вдруг ей позвонил Борис. Звонков и сообщений от мужа она старательно избегала. Наташа понимала, что этот год был последним в их счастливой семейной жизни. Она понимала, что впереди развод, но хотела не просто сбежать из дома, а ударить Борика побольнее. -Наташ, мама приглашает нас к ней домой на праздник. Ты как? Не хочешь, наверное? - спросил Борис, тараторя и не давая жене и слова вставить. -Не хочу, Боря. Твоя мать соберет всех своих подруг, знакомых, мне там нет места, - от души ответила Наташа. В прошлом году они жутко разругались из-за того, что первого января Наташа не хотела ехать к свекрови с подарками, а вот сейчас ее отказ произвел на Бориса совсем другое действие. -Хорошо, как скажешь. Только я обещал им с отцом, что приеду. Давай отметим Новый год отдельно. Ты с сыном освободишь квартиру и поедешь к маме, - сказал муж, но Наташа знала, что он будет отмечать с Олей. Она остановилась и посмотрела в ночное небо. Идея пришла в голову сама собой. -Нет, милый. Как это "отдельно"?! Мы же семья. Все вместе поедем к твоей маме и папе. И Ваня будет рад, - сказала Наташа, едва сдерживаясь, чтобы не выпалить все в лоб лжецу. Борис замолчал, не ожидал, что жена согласиться. -Хорошо, но ты же не любишь мою мама? Признайся, за столько лет! Что уж там, - сказал Борис. -Ты ошибаешься, дорогой. Все, я поеду закупать горошек. Отметим этот Новый год, как следует. Борис положил трубку и чертыхнулся. Он не был готов развестись с женой прямо сейчас. Мужчина позвонил любимой Оле и расстроил ее новостью. -Борь, это наш первый Новый год. Я хочу отмечать его с тобой! -Оля, ну что ты начинаешь, я не понимаю?! Если я уеду, Наташа все поймет. Начнутся все эти проблемы, адвокаты, раздел имущества... У моей фирмы недавно была перерегистрация, а Наташа думает, что я просто директор какой-то! Еще мы квартиру купили в браке. Я не готов это все сейчас делить! Потерпи. -Ох, как я устала, Боря! Как ты не устал врать и мотаться на две семьи, я не понимаю?! Знаешь, что Боря... Нам лучше расстаться. -Оля, я обещаю, что уже восьмое марта мы будем отмечать на море и в другом статусе, родная, - с улыбкой обнадежил женщину Борис. Ольга покрутила колечко на пальце и мечтательно выдохнула. Она верила, что Боря ее не обманет. Но поставила Борису условие. -Я люблю тебя, Боренька. Но разменной монеткой быть не собираюсь. Я знаю, что у вас с Наташей есть еще одна квартира, вы ее сдаете. Твоя жена мне сама рассказывала. -Так, и что? - напрягся Боря. -Я хочу жить там, а то я плачу, снимаю жилье, а ты приезжаешь ко мне уже два месяца и будто не замечаешь этого, - капризно высказала Оля. -Оль, ты перегибаешь. Наташа ищет квартирантов, собирается ее сдать. Я и так стал во всем им с сыном отказывать, - сказал мужчина, поправляя галстук. -Мне очень жаль, Боря. Значит, сегодня наше свидание отменяется, - отрезала Оля и положила трубку. Любое копирование, озвучивание и публикация материалов канала без согласия автора запрещены ©Мил Рэй Наташа теперь понимала, куда вдруг стали улетучиваться семейные сбережения и доход от деятельности ее мужа. Плюс помощь его маме, это тоже расходная статья. Борис придумывал все новые отмазки, и в конечно итоге Наташа стала не только содержать себя и сына, но и забивать холодильник исключительно на свою зарплату. Женщине было не по себе. Наташу передергивало от осознания, что муж ее обманывает, экономит на ней и на сыне, а какой-то Оле дарит бриллианты. По пути домой Наташа заехала к свекрови, забрала сына Ваню. Марины Владимировны не было дома, она ушла к подруге за рецептом какого-то салата. Но если бы свекровь хоть слово сказала ей при встрече, то Наташа бы точно все высказала. Но нет. Свекор уточнил, придут ли они завтра? -Обязательно будем, - сухо сказала Наташа. Она и сама не знала, пойдет ли к свекрови. "Не выдержу, все ему выскажу! Как можно так поступать со мной, ведь я потратила лучшие годы жизни на этого пенька?!" - думала женщина. Наташа и Ваня ехали в автобусе. В битком набитом людьми салоне было душно и тесно. Наташа смотрела на сына и думала, как рассказать Ване о том, что они с Борисом скоро разведутся? Наверное, сын будет против, может даже захочет остаться с Борей, ведь Ваня так любит отца. От мыслей и влажной духоты в салоне Наташе стало плохо. -Ванечка, давай выйдем на остановку раньше? Пройдемся? - спросила она, оттягивая шарф от горла. -Мам, я устал у бабушки, помогал ей убираться. Давай доедем уже! - промычал мальчик. Наташа почувствовала как ноги подкашиваются и буквально вытянула сына за руку на остановке. -Мама! Ну ты чего? Эй? - закричал Ваня, когда Наташа осела на запорошенную снегом лавочку. -Я посижу пару минут, - процедила Наташа. -Ты могла бы уже машину себе купить, могла бы научиться водить, а не таскаться по автобусам в твоем-то возрасте! У тебя ведь ничего нет, мама, - вдруг выдал сын. Наташа сняла шарф, расстегнула воротник пуховика и слушала то, что говорит ей сын. Ваню словно подменили. -Папа все для нас делает, а ты! Ты сидишь у себя в конторе, штаны протираешь, все бабушке Зине отдаешь! Ты мне даже ничего не покупаешь! - вдруг сын заговорил, как взрослый и стал засыпать мать претензиями. Наташа глотнула холодный воздух. Подросток говорил не своим языком, а словами Наташиной свекрови. -Ты что говоришь, Ваня? Ты почему меня обвиняешь в том, что у меня невысокая зарплата? Ты ребенок, как ты можешь рассуждать на такие темы? Мне плохо из-за твоего отца, а не потому что я ехала в автобусе! - закричала Наташа. Сын смутился, понял, что явно перегнул палку. Голос подростка задрожал, он стал просить у матери прощения. -Бабушка на меня наговаривает, отвечай, Ваня? - строго спросила мать. -Да. Мамочка, прости... Бабушка говорит, что на Новый год мне никто ничего не подарит, потому что ты сидишь у папы на шее. И все, что у нас есть, только благодаря папе. А я хочу новый телефон, - сын опустил глаза. Наташа попыталась встать. Низ ее куртки был совсем мокрый от свежего снега. Ваня помог ей подняться, а на лавочке остался ее шарф. -Чтобы я слышала от тебя это в последний раз. Я уже почти полгода содержу тебя и кормлю всю нашу семью на свою зарплату, - просипела Наташа. Она собрала свои вещи, застегнула воротник, и они с Ваней зашагали дальше. Внутри все клокотало. Наташу разбирало от желания все высказать Борису, а его матери просто вцепиться в волосы. Как она смеет настраивать сына против нее? На удивление, свет к окнах Наташиной квартиры горел. Вместо обещания задержаться, муж уже был дома. -Ванька! Ты чего сам не мог доехать? Взрослый уже, а мать тебя забирает, как маленького, - сказал Борис. -А ты почему дома? - спросила Наташа. -Сделал работу, пришел раньше. Собрание будет уже после праздников. Корпоратив мы отгуляли, - пожал плечами Боря. - Ты меня не ждала? -Нет, - кратко ответила супруга. -Поесть в этом доме хотя бы можно? - с улыбкой спросил Борис, пока еще не понимая перемен в настроении жены. -В холодильнике все. Можешь разогреть в одной из кастрюль, которые ты подарил, - из комнаты прокричала Наташа. Борис поел вчерашний борщ, пока Наташа принимала душ. Ваня ушел к себе в комнату, странно молчал, а Борис все еще думал, что же произошло. Он постучал к сыну. -Ванька, что с мамой? - спросил он у сына. -Ей плохо в автобусе стало, - кратко ответил тот. -Ясно. Я думал что-то случилось, - вытирая испарину со лба ответил Борис. Наташа вышла из ванной и не разговаривала с мужем. Она вытерла волосы, присела на кровать, а Боря был уже тут как тут. -Наташ, у меня есть разговор. Очень важный, - сказал Борис. -У меня нет настроения, - отбила его тираду жена. -Нет, это очень важно. У меня один работник, племянник директора одного из филиалов, остался без жилья перед праздниками. Я тут подумал наша квартира пустует. И я хочу посоветоваться с тобой... Борис начал издалека, но Наташа все понимала. -Пусть поживет там недельку-другую, пока не найдет себе что-то приличное? Это очень положительно отразится на моей карьере, - сказал Борис. -Нет. Я ее почти сдала. -Да что же ты заладила "сдала", "сдала"?! Уже месяц квартира простаивает! - вскричал Боря. Наташа не смотрела на мужа. Все больше в ее голове формировалась картинка, как в их квартире скоро будет жить Оля. -Боря, ты ничего мне не хочешь сказать? - вдруг спросила Наташа. -Хочу! Ты стала узколобой, забитой квочкой, Наташа! Ты тянешь меня вниз, а потом пилишь за то, что мало приношу домой, маленькая премия, нам не хватает и бла-бла-бла! Борис был сам не свой. Он закричал так, что сын плотнее прикрыл дверь в комнату. -Я подаю на развод, Боря, - сказала ему жена. - Нам с сыном ты оставляешь квартиру, которую мы сдаем. А эту делим пополам. Вот мои условия. Чек и кольцо тебе придется вернуть, по-хорошему. Сегодня ты едешь к своей Оле, а мы остаемся тут до развода. Борис выслушал все, что сообщила ему жена. -А губозакаточную машинку ты не хочешь? Какая Оля? Какое кольцо, Наташа? Ты захлопоталась перед праздником, наверное, - усмехнулся муж и вышел из спальни. Борис отрицал все, обвинил жену в том, что сама надумала развестись и теперь изводит его ревностью. Борис сыграл мастерски, даже Наташа поверила на миг, что ей все показалось. Но кольцо было, она не могла выдумать его на пальце у Оли! Наташа не спала всю ночь. На следующий день с самого утра она уехала к маме, чтобы помочь ей накрыть праздничный стол. -Дочка, ты какая-то грустная. Что у вас случилось? - спросила мама. -Да так, устала от Бориса. Хочу развестись. Мне кажется, что он мне изменяет, - озвучила свое решение Наташа. Мать опустила глаза, словно что-то скрывала.