Рассказы от Анны Медь

Записку я нашла случайно, она выпала из нагрудного кармана прямо в барабан стиральной машины... Чернила расплылись по сгибам, но прочитать еще было можно: «Спасибо за все. В воскресенье увидимся, как обычно. К.» Почерк округлый, аккуратный, явно не мужской. Я положила записку на стиральную машину и стояла, вцепившись обеими руками в край. Рубашка показалась чужой, будто принадлежала не мужу, а постороннему мужчине. Я аккуратно повесила ее на спинку стула, а потом заметила, что пальцы подрагивают. Прижала ладони к бедрам, привалилась спиной к дверному косяку. Дышала мелко, неглубоко, а воздуха все равно не хватало.

В дверь позвонили в семь утра... На пороге стоял мальчик лет десяти с чемоданом, старым, коричневым, с оторванной ручкой, которую он придерживал левой рукой. Она стояла в дверях в кожаной куртке поверх майки, потому что всегда мерзла по утрам, даже летом, и куртку набрасывала раньше, чем включала чайник. А мальчик посмотрел на нее снизу вверх и сказал одно слово. Ее имя. Не «здравствуйте», не «извините», просто «Зоя».

Дымка жалобно скулила... Не лаяла, именно скулила, тонко и протяжно, как маленький ребенок, которому некому пожаловаться. Виктор натянул куртку и вышел на крыльцо. Было часов семь утра, суббота, октябрь. Казанка еще спала, ни машин, ни голосов, только дым из трубы у соседей тянулся в серое небо, и пахло прелой листвой. Дымка стояла у калитки, вытянувшись вперед, и смотрела в сторону оврага. – Ну? – усмехнулся Виктор. – Чего тебе? Собака обернулась, коротко тявкнула и снова уставилась на лес.

Бойлер я вешала сама, Артем в тот день лежал с температурой... а горячую воду ждать до весны никто не собирался. Тяжелый, еле подняла. Потом стояла, упершись лбом в холодную стену, и думала: ничего, зато вечером душ будет. Как у людей. Мы с Артемом жили у его матери Ирины Сергеевны в старом доме. Он достался ей от бабушки: бревенчатый, с провисшим крыльцом, с туалетом на улице. Мы заняли большую комнату. Дом разваливался, но Ирина Сергеевна держала его, как награду, и говорила: – Бабушка мне его оставила, а не кому-то другому. Она вообще говорила тихо, ровно, будто зачитывала приговор. Приземистая, крепкая, всегда в платье с воротничком, даже когда картошку чистила. Аккуратное каре, ни волосинки не выбьется. И голос этот ровный, без повышений… От него мне все время делалось не по себе. Ремонт мы начали той же осенью, когда переехали. Артем работал на котельной, я в пекарне, и каждый свободный рубль шел в этот дом. Полы перестелили, Артем доски тащил с рынка на себе, потому что доставка выходила дорого. Стены выровняли, батареи поменяли, воду провели. Пристроили санузел с входом из коридора, выложили там стены плиткой, бежевой, с мелким рисунком. Двор привели в порядок, забор поставили новый, крыльцо подняли. Двери межкомнатные купили, не фанерные, как стояли тут с советских времен, а нормальные, из массива. Все деньги были наши. Ирина Сергеевна ни копейки не предложила, а мы не просили. Конечно, не просили, разве ж она даст. Муж Ирины Сергеевны работал, но их деньги шли на «свое»: что-то откладывали, что-то золовке Ульяне пересылали. Мы были при доме, и это, по мнению Ирины Сергеевны, было более чем хорошо. А она всем этим пользовалась. Горячей водой мылась подолгу, с удовольствием. По новому полу ходила в тапках, которые берегла. На отремонтированной кухне варила свои щи и компоты. Но хвалить – это не к ней. Надо сказать, я ни разу не слышала от нее слова «спасибо», ни когда воду провели, ни когда крыльцо подняли, ни когда батареи заменили. Зато критиковать – это пожалуйста. Она заходила в ванную комнату, проводила пальцем по шву между плитками, щурилась и говорила тихо, ровно: – Кривовато. Мастера бы позвали, а не сами мазали. Я молчала. Потом не выдержала, достала телефон, нашла фотографии, которые делала до ремонта. Удобства на улице, стены в черном грибке, труба, обмотанная тряпкой, желтые потеки на потолке. Протянула свекрови: – Вот так было до ремонта. Красота, правда? Ирина Сергеевна посмотрела на экран, поджала губы, развернулась и вышла. Не извинилась, конечно. Но хотя бы замолчала. Ульяна приехала в марте. Тонкая, угловатая, с волнистыми волосами до плеч и привычкой теребить телефон, даже когда разговаривала с живым человеком. Ее мужа Тимура уволили с оптовой базы, съемную квартиру они потянуть не смогли, и Ульяна приехала к матери. С мужем и годовалой дочкой. Ирина Сергеевна сообщила нам за ужином. Тихо, ровно, как и всегда, ложку положила, промокнула губы салфеткой. – Ульянка с Тимуром поживут в большой комнате. У них малышка, им нужнее. Вы пока в маленькую переберетесь. Не попросила, а распорядилась. Как с мебелью: передвинуть туда, переставить сюда. Артем отложил вилку, посмотрел на мать, потом на меня. Я ждала, что он скажет хоть что-нибудь. Что угодно – «мам, давай обсудим» или «погоди, это наша комната». Он промолчал. Мы перетащили вещи в комнату, где едва помещались кровать и шкаф. Ульяна после приезда прошла мимо нашей новой каморки, заглянула, пожала плечами: – Ну, временно же. Тимур с этих пор почти безвылазно сидел в нашей бывшей комнате на диване с ноутбуком. Работу он не искал, впрочем, Ульяна на этом не настаивала. Как-то я сказала Ирине Сергеевне, отведя ее в коридор: – А надолго они сюда? – На месяц, –сказала она, – потом съедут, не переживай. Месяц прошел. Потом второй. Ульяна с Тимуром никуда не торопились, Тимур по-прежнему сидел на диване, иногда выходил подымить, иногда помогал во дворе свекру. Ульяна занималась ребенком, Ирина Сергеевна тоже нянчила внучку с утра до вечера и цвела. Она вообще преобразилась, стала мягче, начала чаще улыбаться, только не нам. Я продолжала трудиться в пекарне, Артем работал двойные смены. Однажды муж сел рядом со мной на кровать в каморке, уставший после ночной смены, и сказал, глядя в стену: – Может, зря мы сюда столько вбухали, Лар? Я повернулась к нему, хотела ответить, но увидела, как он трет левое плечо, болезненно морщится, и промолчала. Только подумала, и в самом деле, а ведь если бы действительно те деньги, что ушли на ремонт этой развалюхи, мы вложили в свое? Насколько правильнее бы это было? Ирина Сергеевна вызвала меня на кухню утром в субботу. Стояла у плиты, в своем платье с воротничком, каре уложено идеально. Тихий голос, ровный, без единой трещины: – Лариса, я тут подумала. Дом мой, ты знаешь. Ульянке с ребенком нужнее. Мы с отцом уже мебель им заказали, новую кухню, кроватку. Так что собирайте вещи и подыскивайте что-нибудь свое. Вы молодые, бездетные, справитесь. Я слушала и смотрела на нее. На эту кухню, где я клала фартук из плитки. На этот кран, который Артем ставил в выходной… – Когда? – спросила я. – До конца месяца надо бы вам съехать. Сказала, отвернулась к плите, и стало понятно: приговор зачитан, разговор окончен. Артем узнал вечером. Сел на кровать и долго молчал, сжимая и разжимая пальцы. Ночью я проснулась от того, что он тяжело дышал. Его увезла скорая под утро. Сердце. Артем пролежал в больнице до конца месяца, ровно столько свекровь и отвела нам на сборы. Я собрала вещи и перевезла все на съемную квартиру. Ходила к Артему каждый день. Ирина Сергеевна не приехала к сыну ни разу. Ульяна прислала сообщение: «Как он?» И больше не писала. В пятницу я поехала в дом забрать оставшееся. Открыла дверь и увидела, как Ирина Сергеевна двигала шкаф. Шкаф Артема, который он собирал несколько вечеров. Толкала его к стене и говорила Ульяне: – Шкаф у них тяжелый, неудобный. Тебе такой не подойдет, надо бы поменять. Выкинем, новый купим. Выкинем. Шкаф, который мой муж, сейчас лежащий в больнице, собирал собственноручно. Вечер за вечером. Дверцы подгонял… Я прислонилась к дверному косяку. Рука нашла родинку над губой, привычный жест, когда нервничала. А потом я позвонила грузчикам. Они приехали через два часа. Ирина Сергеевна вышла на крыльцо и спросила привычным ровным голосом: – Это что же делается? – Свое забираю, – сказала я. – Вы же говорили: дом ваш. А вещи, в том числе этот шкаф, наши.

Когда мать сказала, что в мои годы у нее уже была трешка, я чуть не сказанула лишнее... Но промолчала, потому что тогда еще верила – она не со зла. Мать приехала ко мне без звонка в воскресенье. Мелкая, жилистая, она стригла свои редкие седые волосы коротко и жестко. Ее звали Роза Тимофеевна, она работала контролером ОТК на заводе до самой пенсии и привыкла моргать часто-часто, когда злилась. Вот и сейчас она стояла в моем коридоре, моргала и оглядывала однушку с таким видом, будто проводила инвентаризацию.

Путевку на Золотое кольцо подарила дочь, и я еще подумала: с чего бы вдруг такая щедрость... Аня позвонила за неделю до моего юбилея голосом натянутым, чуть выше обычного, будто репетировала перед зеркалом и не до конца выучила роль. - Мам, просто поезжай. Хоть куда-нибудь выберись, ты же нигде не была. Я отнекивалась, конечно. Куда мне, зачем, денег жалко, Сергей вернется из Калуги, а дома пусто, даже щи не сварены. Аня работала менеджером в турагентстве, оформляла эти маршруты каждую неделю, могла достать путевку почти даром, но дело было не в скидке. В ее настойчивости сквозило что-то незнакомое, почти отчаянное, как будто она не подарок дарила, а спасательный круг бросала. Я тогда не поняла кому.

Лилия позвонила мне ровно тогда, когда ей стало нужно... Впрочем, я забегаю вперед, а начинать надо с Андрея, потому что без него ничего бы не случилось. Андрей – это мой брат, он младше меня на два года. Рыжеватый, коротко стриженный, с привычкой поджимать губы, когда не хочет спорить. Работал в пожарной части, руки у него были такие, что мог починить что угодно: от розетки до мотора. Когда-то мы были очень близки. Но потом он женился… Лилия была тонкая, гибкая, с гладким пучком на затылке и привычкой хрустеть пальцами под столом, когда нервничала. Рубашка навыпуск, всегда свежая, будто только из упаковки. Голос у нее был певучий, ласковый: «Людочка», «мамочка», «Андрюшенька». Комплименты она раздавала легко, всегда была на подхвате и со стола убирала, не дожидаясь просьбы. Идеальная невестка, если смотреть со стороны. Только вот Андрей после свадьбы будто отодвинулся от меня. Мы не ссорились, нет. Просто он перестал звонить первым, перестал заезжать без повода.

Когда муж в первый раз сказал мне «пополам», я решила, что он шутит... Мы тогда стояли у кассы в хозяйственном, Филипп держал в руках лейку для душа. – Давай по-честному, – сказал он. – Пополам. Я даже засмеялась. Потом увидела его лицо, губы, сведенные в тонкую складку, родинку над верхней губой, которая всегда подрагивала, когда он волновался, и поняла – не шутит.

Рыжая шерсть на подоле юбки не отлипала, сколько ни стряхивай... Тамара давно перестала пытаться. Найда появилась у нее случайно. Сосед дядя Костя, живший через три дома, собирался по -плохому решать вопрос с щенятами от своей Жучки. Тамара с подружками узнали, прибежали и разобрали всех. Тамаре досталась самая мелкая, рыжая, с розовыми пятнышками на носу. Щенок поместился в ладонь и тут же уснул, ткнувшись мордой ей между пальцами. Так и прижилась. Выросла едва больше кошки, уши висячие, хвост баранкой, глаза карие, с рыжиной на свету. Характер у животного был мягкий, почти кошачий. Боялась всего на свете, кошек, гусей, громких голосов, грозы. Когда гремело, она забиралась под кровать и лежала там тихо, только нос торчал наружу. Соседский петух гонял ее по двору, и Найда убегала, поджав хвост. А потом скулила на крыльце и не решалась спуститься, пока Тамара не выходила и не прогоняла петуха веником. Тамара говорила соседкам: – У меня не собака, а заяц. Те смеялись. Но Найда была преданная, куда Тамара, туда и она. В огороде лежала между грядками и следила за хозяйкой. На кухне устраивалась под табуреткой, прижавшись к ноге. По ночам спала у кровати, свернувшись калачиком, а во сне перебирала лапами, будто куда-то бежала.

В тот день рождения мне исполнилось тридцать восемь... Подарок я получила один - правду. А еще узнала, что у мужа родилась тройня. Мальчики. Но это потом. А начиналось все с турки на маленьком огне.