Валерий Коробов

Весной пятьдесят седьмого бригадир Филипп пришёл выселять из избы первую в списке: родную мать. Меланья ответила: «Не уйду». До большой воды оставалось три недели. Обь ещё лежала под серым льдом, и никто не верил, что она встанет вровень с огородами. Двенадцатилетняя Тая взяла бабку за руку и тоже осталась. Филипп остановился у калитки и подождал, пока пройдёт подвода. Подвода шла по улице медленно, гружёная до верха. Сундук, кровать с поднятыми ножками, кадка, а на кадке в корзине петух. Хозяйка шла рядом и не оглядывалась. Филипп знал, чего ей стоит не оглядываться. — К матери, бригадир? — спросила она, не поворачивая головы. — К матери. — Ну, иди. Мы на неё всей улицей смотрим. Она к воде, мы за ней. Она к подводе, мы тоже. — Знаю. — То-то же, — сказала хозяйка и дёрнула вожжи. Улица за месяц осиротела. Там, где стояли избы, остались тёмные квадраты на земле и ямы от погребов. В одной яме сидела галка и смотрела на людей, как на чужих. Филипп одёрнул куртку. До матери ещё нужно было

Шура соврала председателю артели, что платок готов, и наутро он пришёл смотреть. Платка не было: в коробе лежала половина, а за печью горел Ваня. Свекровь о лжи не знала. Времени сказать ей не осталось, потому что гость уже стоял на крыльце. Глава 1 Харитина ждала председателя: аванс он обещал давно. Про «готов» ей никто не сказал: вечером Шура трижды открывала рот и трижды не смогла. Теперь она открыла его в четвёртый раз, чтобы выложить всё разом, и не успела. Сапоги стукнули о ступеньки. Шура схватила с лавки Ванино одеяло и накинула на вязание в коробе. Сердце колотилось так, что отдавало в зубы. Харитина сидела у окна, прямая, с пустыми руками на коленях. — Мир дому. — И вам мир, Платон Ермилович. Проходи, садись. Он вошёл, снял картуз. За ним в сени, кряхтя, втиснулся возчик с мешком. Мешок встал у порога, тяжёлый и круглый. — Аванс, как обещал. Мука, пшена немного, бутылка керосину. И баночка мёда для мальчика, жена прислала. Шура опустила глаза. Мука стояла у порога, белая, нас

В марте сорок третьего Шура нашла в свекровином платке дыру, которой там не могло быть. Сорок лет рука Харитины не роняла петли. Теперь свекровь не видит, но молчит: узнают в сёлах, что лучшая пуховница слепа, и заказы уйдут к соседкам. А за печью кашляет трёхлетний Ваня, и в ларе одна зола. Платок лежал на столе, сложенный вчетверо. Шура протянула руку, чтобы завернуть его в холстину. Сверху легла ладонь свекрови. Сухая, горячая, с въевшимся в кожу пухом. Шура не слышала, как та подошла. — Положи. — Я только завернуть, мама. Наталья скоро придёт. — Завернуть я сама. Твоё дело чёс. Шура убрала руку. Под ногтями у неё серел козий пух: козу вычёсывали позавчера, как всегда в марте, пока она не начала линять по-настоящему. Пух сушился на печи, на расстеленной тряпице, лёгкий, как тополиная метель. Прясть Шуре позволяли. Вязать не позволяли никогда. Чесали вдвоём: Шура держала упрямицу за рога, Харитина вела гребень. Раньше свекровь управлялась за час. В этот раз возилась дотемна, и под ко

В ноябре сорок восьмого сын прибежал к Евгении на ферму с кисетом, который пять лет прятал её новый муж. Евгения узнала васильки: сама вышивала их в сорок первом, в последнюю ночь перед проводами. Муж молчал, а сын ждал ответа, который она не знала, как дать. Глава 1 Дойка шла к концу. В коровнике стояла жаркая полутьма, пахло молоком и навозом, три лампы горели вполнакала. Евгения сидела на низкой скамеечке у Бурёнки, прислонившись лбом к тёплому коровьему боку. Подойник звенел тонкой струёй. Дверь стукнула так, что корова дёрнулась. Родя стоял на пороге без шапки. Он бежал через всё село. Волосы мокрые, рот открыт. — Мам. — Чего ты? Случилось что? Он пошёл к ней по проходу между стойлами. Доярки у соседних коров перестали стучать струями. Все слушали. — Вот. Он сунул ей жестяную коробку. Она не взяла: руки в молоке. Тогда он сам открыл крышку и развернул тряпицу. Евгения вытерла пальцы о фартук. Взяла кисет. Синий сатин, выцветший по сгибам. Васильки по краю, один к одному: она не лю

В октябре сорок седьмого, в день свадьбы Евгении, сын лёг поперёк порога и не пустил жениха в дом. Мать стояла на ступеньках с караваем. Свекровь Ефросинья молчала. Жених снял картуз, сел на крыльцо и сказал, что подождёт. Соседи стояли у ворот и не знали, куда девать глаза. Из сельсовета шли пешком, как все. Расписывала их секретарша в очках на верёвочке. Печать она искала в трёх ящиках, а найдя, дунула на неё, как на горячий чай. «Живите ладком», — сказала и вернулась к своим бумагам. Каравай Евгения несла сама, двумя руками, перед грудью. Встречать жениха было некому: ни матери, ни сестры. А без каравая через порог не ходят. Она допекала его до света, и корка ещё держала тепло. Ермолай шёл на полшага позади. Левая нога у него не сгибалась в колене, и он ставил её дугой, как косарь, обходящий камень. Раз Евгения сбавила шаг. Он заметил. — Иди как идёшь. Догоню. — Я не тороплюсь. — Это я вижу. Он вообще всё замечал. Полтора года назад пришёл на ферму чинить кадушки для сыворотки, обош

Брата без ног увезли ночным поездом, и стрелочница Аля Баранова узнала от милиционера одно слово: Валаам. Остров на Ладоге, куда без бумаги не пускают. Бумаги ей не давал никто. Тележку брата она оставила в сенях и не могла на неё смотреть. Глава 1 Грузовик ушёл с рынка, а Аля побежала на станцию напрямик, через пути, и пришла раньше. Дальше она шла по шпалам и катила пустую тележку за верёвочку, как катят детскую игрушку. Знакомый обходчик посмотрел на тележку и отвёл глаза. Полуторка пришла затемно и встала у дальнего тупика. В тупике ждал товарный вагон, и на двери мелом, чьим-то быстрым почерком, было выведено: «Сортавала». Рядом стояли двое милиционеров. Богуновских Аля знала всех, этих она видела впервые. Людей из кузова передавали на руках. Кто-то держался на костылях, кого-то несли. Бориса подняли двое и поставили на пол вагона, как ставят мешок. Он обернулся, нашёл её глазами и показал подбородком: стой там. Она стояла. Один из чужих милиционеров шагнул ей навстречу. — Граждан

В июле пятьдесят первого стрелочница Аля Баранова увидела из окна депо, что милиционер идёт к её брату. Борис сидел у рынка на доске с подшипниками и продавал сапожную нитку. Ног у него не было с сорок третьего. С утра по городу шептались: сегодня будут убирать «самоваров». Аля бросила фонарь и побежала. Окно дежурки выходило на площадь. Со своей стрелки Аля каждый день видела рынок целиком: забор, водокачку, цветные платки. Брат был там тёмным пятнышком у третьего столба. Она находила его глазами, как находят часы на стене. В то утро она нашла сначала мотоцикл с коляской у ворот рынка. Потом лейтенанта в белой гимнастёрке. Потом уже Бориса. Фонарь покатился по настилу и звякнул о рельс. Дежурный по станции высунулся в окно и крикнул, что стрелка не переведена. Аля не обернулась. Она бежала через пути, не глядя под ноги, и шпалы пахли горячей смолой. На углу две бабы говорили вполголоса: «Самоваров нынче берут». Аля сжала кулаки. Так их называли за глаза. Туловище и голова, а остальное